Глава 7. Интерлюдия. Огонь и семя
[От лица Маркаса]
Ребёнка трясло от ярости.
Сжатые кулаки он прижимал к бокам, словно пытаясь удержать в животе нечто, чему невозможно было воспротивиться. Мальчик был весь в грязи, слёзы прокладывали дорожки сквозь копоть и пепел, налипшие на лицо, а туника безжизненно свисала с узких плеч, прилипая к пятнам крови на животе.
Маркасу хватило одного взгляда на стоящего перед ним на коленях мальчишку, чтобы понять: покоя сегодня ждать не придётся. Сколько подобных картин он повидал за последние два года? По меньшей мере десятки, и дальше становилось только хуже.
Он поднял голову, оглядывая сгоревшие постройки вокруг, но не увидел в этих руинах никаких ответов — лишь новую работу. Дым ленивыми клубами тянулся к синему небу, и от контраста между серо-чёрной деревней и этой дивной синевой сердце снова сжалось от боли.
Треск пламени давно стих — огонь сделал своё дело. Деревня, в которой стоял Маркас, была уничтожена дотла, до последнего мужчины, женщины и ребёнка — погиб каждый, кроме одного. Взгляд старика вернулся к мальчику, дрожащему на скользкой от грязи земле, настолько изрытой множеством сапог и копыт, что крепкие деревянные доски, обозначавшие центральную площадь, едва проглядывали.
Мальчик тяжело вздохнул, и последние тлеющие в домах угли вмиг погасли. Юные лёгкие раздулись сверх всякой меры, после чего его костлявую спину сотрясло судорожное рыдание, и там, где мгновение назад лишь курилось пепелище, снова взметнулось и заплясало пламя.
Маркас понимающе кивнул и опустился на корточки напротив ребёнка. Он встретился взглядом с покрасневшими глазами — полуприкрытыми от изнеможения, но всё же полными острого отчаяния и жажды. В этом взоре Маркас видел лишь опустошение. Охваченный огнём мир, выжженные равнины на месте некогда горделивых лесов. Руины вместо городов, насилие вместо мира.
Этим утром он заговорил впервые, и хотя на языке густо осел пепел, голос его звучал ровно и успокаивающе:
— Справляться с этим проще не станет.
Мальчик подавил очередной всхлип, снова вжав кулаки в бока, и из обгоревшего остова центрального дерева, вокруг которого была выстроена деревня, потянулась струйка дыма. Те пылающие глаза, что мгновение назад смотрели на Маркаса с безнадёжным вызовом, теперь были крепко зажмурены.
Маркас продолжил мягко и неторопливо:
— Нет твоей вины в том, что они пришли сюда, и нет оправдания их злодеяниям. Но легче не станет. Эта боль, которую ты сейчас испытываешь… она навсегда останется твоей спутницей.
Мальчик снова вскинул взгляд; на его шее резко вздулась и забилась змеёй жила — так отчаянно он боролся с рвущейся наружу силой. Из его груди вырвалось задыхающееся рычание, в котором сейчас было больше звериного, чем человеческого:
— Кто это сделал? Зачем?!
Маркас склонил голову набок, раздумывая. Он тихо хмыкнул себе под нос и лишь затем ответил:
— Это не имеет значения. Нет таких причин, которые могли бы оправдать подобное. И всё же мне незачем хранить эту тайну, поэтому я расскажу тебе то, что знаю. Но сперва я хочу, чтобы ты ответил на один мой вопрос.
Он подождал, выдерживая этот отчаянный взгляд несколько мгновений, пока мальчик судорожно не кивнул.
— Я знаю, кто это сотворил, и воздам им по заслугам. Можешь пойти со мной, если хочешь, малыш, но я прошу тебя подумать, чего ты на самом деле же…
Его прервал сдавленный вопль:
— Мести!
От этого порыва мальчика скрутило пополам; он обхватил руками живот, словно пытаясь заслонить его от всего мира. Огонь с новой силой принялся лизать почерневшие стены вокруг них.
Судорожно глотнув воздух ещё несколько раз, мальчик снова заговорил:
— Я хочу мести. Хочу, чтобы они заплатили за то, что здесь натворили.
Из покрасневших глаз брызнули новые слёзы, побежав по уже привычным дорожкам на его слишком юном лице.
Маркас ожесточил сердце, окутав разум защитной ледяной коркой, и ответил всё тем же спокойным голосом:
— Ты хочешь увидеть их расплату собственными глазами или просто желаешь, чтобы это свершилось?
На маленьком лице отразилось замешательство; мальчик в гневе взмахнул рукой в сторону старого воина и закричал:
— Говори прямо, старик! Я хочу, чтобы они сдохли, все до единого, и…
На сей раз настал черёд Маркаса перебить его, и хотя он не повысил голоса, его спокойный тон рассёк отчаянный крик ребёнка, точно кнут — завесу дыма:
— И нужно ли тебе самому вершить это правосудие?
Слёзы теперь шипели на щеках мальчика, а языки пламени с каждым мигом взметались всё выше и выше.
— Они всё ещё там.
Худощавая рука указала на большой дом с частично обвалившейся крышей, чьи обугленные и иссечённые яростью огня стропила скелетными пальцами тянулись к небу.
— Папа и Джулс.
Рука сместилась, указывая на выгоревшую изнутри кузницу неподалёку.
— Мама и маленькая Джейни.
Новые слёзы сорвались вниз, когда он снова согнулся пополам, и зашипели, упав в пузырящуюся под ногами грязь. Дерево в центре площади затрещало и раскололось, когда внутри его ствола взревело густое оранжевое пламя.
— Госпожа Тамейра пекла там хлеб, но она тоже мертва. А вот её коз они забрали — слишком уж ценная добыча, чтобы оставлять её гореть вместе с остальными.
Голос мальчика дрожал всё это время, но на последних словах окончательно сорвался, и Маркас почувствовал, как вместе с ним дала трещину ледяная стена, которой он ограждал свои мысли.
— Я свершу твоё правосудие; они умрут до исхода этого года. Каждый из них.
Он вытащил из-за пояса нож с толстым клинком и воткнул его в землю между ними рукоятью вверх. Полоснув ладонь о лезвие, он сжал порез и протянул руку к мальчику. Кровь принялась пузыриться и шипеть — жар, расходившийся от ребёнка волнами, заставил её вскипеть прямо на протянутой ладони Маркаса. Старик поднёс руку к собственному лицу и размазал кровь по щеке, через переносицу и вниз по шее.
— Так клянусь я перед лицом избранника Мирового Древа.
Мальчик уставился на него во все глаза, бросил быстрый взгляд на обгоревший труп дерева посреди площади, а затем снова посмотрел на сидящего перед ним старика.
— Но я спрашиваю тебя, малыш: хочешь ли ты быть там, когда свершится возмездие?
Мальчик открыл было рот, но запнулся, снова оглянулся на дерево и, казалось, впервые по-настоящему увидел то, что творилось вокруг. Сморщив лицо и глубоко втянув воздух, он торопливо попытался усмирить бушующее в груди пламя.
Огненные змеи, ползшие к нему по грязи, исчезли, а ревущие вокруг стены пламени снова опали, превратившись в отдельные ищущие языки. Грязь перестала пузыриться, а мальчик принялся раскачиваться взад-вперёд от напряжения.
— Проще не станет, никогда, — повторил Маркас.
Хотя глаза мальчика оставались крепко зажмуренными от боли, он поднял лицо, глядя прямо на старого воина:
— Почему?
Боль, звучавшая в этом пронзительно детском голосе, ударила старика под дых, но он вновь заковал сердце в лёд.
— В тебя вложено семя. Мировое Древо избрало тебя и дало то, чего ты желал сильнее всего, в чём больше всего нуждался. Ему нет дела до последствий, как нет дела и до тебя самого. Важна лишь твоя цель. Тебе нужно было подчинить огонь, и оно даровало тебе эту силу. Ты сгораешь заживо, мальчик, я чувствую пламя внутри тебя. Эта страсть, эта жажда мести слились с семенем и запустили внутри тебя перемены, обуздать которые тебе не под силу.
— Как мне это остановить?
Отчаянная растерянность в этой мольбе едва не вдребезги разбила холодную защиту, которой Маркас окутал разум и сердце, но старик уже видел подобные трагедии прежде и знал, что увидит ещё немало, прежде чем его труд подойдёт к концу.
Поэтому он снова собрал всю свою волю в кулак и ответил успокаивающим тоном, ничем не выдавая собственной скорби:
— Это не остановить. Лишь твоя смерть положит конец этим мукам.
Покрасневшие веки дрогнули, открываясь миру, и Маркас снова увидел будущее, полное огня и руин.
— Тогда я выпущу его на волю! Я найду их, и мы сгорим все вместе!
Маркас медленно кивнул, не обращая внимания на дымок, заструившийся от его бороды.
— Они заслуживают этого сполна, но под удар попадут и многие другие. Сколько домов обратится в пепел ради твоей мести, прежде чем ты выкуришь последнюю крысу?
Мальчик продолжал раскачиваться взад-вперёд, обхватив живот. Маркас видел, как его слова проникают в сознание ребёнка, направляя его мысли, и уже знал, что сумеет его убедить. В конце концов, мальчик пытался защитить вовсе не своё нутро от внешнего мира. Он так отчаянно сжимался вокруг собственного живота, чтобы уберечь мир от бушующего внутри пламени.
— Позволь мне взвалить это бремя на свои плечи. Ты слышал мою клятву. Я из Аль’Сазин — мы не бросаем таких обетов на ветер.
Глаза мальчика снова расширились, и пламя на миг приугасло — это имя пробудило в памяти сказки на ночь и более счастливые времена. Маркас безошибочно уловил тот миг, когда ребёнок вспомнил, что его родители и сёстры мертвы: огонь вспыхнул вновь, и старик впервые ощутил окружающий их жар.
— Я пришёл слишком поздно и не сумел спасти твою деревню. Мне не повернуть пески времени вспять, чтобы вернуть тебе желанную жизнь — или хотя бы жизнь, достойную того, чтобы её прожить. Но я могу даровать тебе покой.
Он протянул руку и положил её мальчику на плечо, чувствуя, как кожа на ладони покрывается волдырями, пока домотканая туника ребёнка истлевает в окружающем их пламени.
— Передай бремя мести мне и воссоединись со своей семьёй в объятиях Великого Древа, зная, что правосудие свершится. Отпусти свой гнев и в последний раз впусти в сердце покой.
С губ мальчика сорвалось сдавленное рыдание, и он подался вперёд. Быстрее мысли Маркас прижал ребёнка к груди, ощущая, как дрожь в его плечах медленно затихает.
Окружённый пламенем, он смотрел, как горит мир под плач маленького мальчика.
Прошло бессчётное множество вдохов, прежде чем ребёнок слабо кивнул; следом раздался резкий выдох, и огонь внезапно погас, оставив Маркаса стоять на коленях посреди руин уничтоженной деревни под ярко-синим небом с обмякшим телом на руках.
Он бережно опустил безжизненное тело на землю, вытащил из его спины свой нож с широким лезвием и прижался губами к скользкой от грязи земле, шепча молитву, после чего поднялся на ноги. Мгновение спустя в его руках появилась лопата, и он принялся за работу.
Он выкопал мёртвое дерево посреди площади, выкорчевав его вместе с корнями. Переходя от дома к дому, он собирал тела и складывал их в расширенную яму, где прежде росло дерево. В живых не осталось никого, у кого можно было бы спросить, с какой памятной вещью каждый из погибших хотел бы войти в Изумрудную Рощу, поэтому Маркас достал из пространственного кольца большую кость, одним ударом лопаты раздробил её и положил по осколку на грудь каждого мертвеца, лежащего лицом к небу.
Он засыпал их землёй, принесённой из-за пределов деревни, а затем с благоговением достал маленькое семя и положил его на вершину могильного холма. Примяв почву и присыпав семя тонким слоем земли, он окинул взглядом опустевшую площадь. Яркое солнце освещало свежую насыпь; Маркас выпрямился во весь рост.
И лишь убрав лопату обратно в пространственное кольцо и отряхнув ладони, он снял со своего разума ледяной защитный щит.
Старик плакал, и его слёзы падали на свежевскопанную землю. В грядущие недели они помогут напитать новую жизнь, но эта мысль мало утешала его в скорби о судьбе мира.
В конце концов, таково было проклятие его ордена: всегда приходить слишком поздно.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…