Глава 3. Глава третья
Три года.
Карза моргнула, глядя в потолок.
Три года.
Как-то быстро.
Неоправданно быстро. Вообще-то она была почти уверена, что годам полагается тянуться куда медленнее. В них же столько дней — не может быть, чтобы они пролетели, а она ни разу не села в постели и не осознала: «Батюшки, сколько же времени прошло, как удивительно и вместе с тем предсказуемо». Вместо этого она просто ни с того ни с сего приходила в себя и думала: «Во имя всего доброго и святого, время утекает, как... как песок сквозь пальцы безрукого». Она застонала. Три. Года. Не может такого быть, она же... нет, точно три. Она до сих пор помнила ту ночь у костра: как жгла свою рубаху, как слушала коллег, рассуждавших о своих устремлениях и жадно рвавшихся в будущее... С тех пор она толком не выросла — не так, как за путь от восьми до восемнадцати. Тогда было столько вех: шрамы обрядов взросления, медленное привыкание к жизни нормального человека, первое знакомство с театрофоном, первый поезд, увиденный вдалеке, доставка редкого кинематографа в кабинет одного из самых эксцентричных учёных... Вот это были настоящие вехи, и благодаря им время казалось настоящим. А последние три года... Её вполне можно было вырезать из той ночи у костра, пририсовать ещё пару мешков под глазами, чуть удлинить волосы и растрепать там, где она от нервов жевала пряди, ещё сильнее перепачкать пальцы чернилами... и вклеить в эту кровать — здесь, сейчас, в этот самый миг.
А время так течь не должно. Наверное. Она изучала антропологию, а не хронологию, не историографию и не... неврологию? Учитывая, что речь шла о восприятии времени, а не, возможно, о его действительном течении, и...
Вставай.
Она неуклюже скатилась с кровати.
Выпуск. Ей всё ещё казалось, будто она только-только отошла от зачисления в учёные ряды Двора несколько лет назад: первая настоящая мантия, коленопреклонение у ног старших, осторожный поцелуй тяжёлого золотого перстня, который якобы некогда принадлежал Основателю... а теперь вот подходил конец. Три года учёбы. Дальнейшее обучение было теперь в её руках: работа в коллективе с другими молодыми учёными под ненавязчивым надзором старших, постепенное создание репутации... Никаких секретарей, пока не станет постарше. К сожалению. Она-то думала, что ей сразу кого-нибудь назначат, но, видимо, нет. Раньше так и было, когда все писали от руки, как нормальные люди, но... Она провела ладонями по пишущей машинке. Эта штука до смерти напугала секретарей, когда только появилась... а потом возникли машинописные бюро, и страх сменился ненавистью. Карзе машинка, пожалуй, нравилась. Прочный, увесистый металл — того же сорта, что Двор Соли закупал для своих чудовищных артиллерийских орудий, беспрестанно грохотавших на парадах. Тёмно-зелёное покрытие корпуса, круглые эмалевые клавиши, на каждой из которых буква слегка стёрлась от постоянного использования, а все некрашеные металлические части отполированы до яркого блеска. Карза во Анка провела тонкими пальцами по клавишам, чувствуя, как каждая плавно подаётся от малейшего прикосновения и крохотный, похожий на лапку насекомого рычажок чуть выдвигается, чтобы ударить по невидимой странице. Её машинка и правда походила на большого жука: блестящий панцирь, крошечные металлические усики и лапки, готовые задрожать от малейшего повода, и стрекот, когда находились дела.
Она её обожала.
Честно говоря, машинка с лихвой возмещала отсутствие личного секретаря. Личные секретари, как правило, не любят, когда их гладят.
Да и сама она вряд ли получила бы удовольствие, поглаживая секретаря.
Раннее утро. Странные мысли. Она помедлила над новенькими коробками сигарилл... нет, слишком рано. Отложить. Время найдётся потом. Ещё секунда колебаний... было бы очень приятно пропитаться дымом... всего одна хриплая затяжка верного канцерогена, и... Она хмыкнула. Нет. Ни в коем случае. Она схватила со стола карандаш, сунула его в рот и принялась жевать. Лучше уж зубы слегка в графите, чем в табаке. Графит хотя бы быстро отходит и не так уж плохо пахнет. Тьфу. Совсем не то, чего хотелось бы. Она грызла, как крыса, нащупывая отметины, оставленные на карандаше её зубами прежде. Несвежий карандаш в начале выпускного дня. Бывали начала и похуже. А пока просто... двигаться дальше. Всего лишь один из важнейших моментов её жизни, который пока не уложился в голове. Что ж, вещи обычно не укладываются в голове, пока их не признают другие.
А других в её комнате подозрительно не наблюдалось.
Одеваясь, Карза невидящим взглядом смотрела перед собой. Сегодня — традиционное облачение и крепкая обувь. По причинам, которые очень скоро станут более чем очевидны. Для учёных-женщин выпуск означал длинную старомодную чёрную юбку до лодыжек и ещё более старомодную блузку, которую полагалось как следует застегнуть брошью, — но всё это было лишь необходимым минимумом, а настоящей звездой была мантия. Её мантия. Её чудесная мантия. Она обожала свою мантию. Это была такая... мантия. В ней Карза чувствовала себя большой и развевающейся сильнее среднего. Большинство людей так не развевались. Большинство людей не носили роскошных мантий. Ну, не такой уж и роскошной она была: чёрная, длинная, с оторочкой из не совсем белоснежного меха. Но Карза всё равно её обожала. Старшим полагались мантии получше — шёлковые, цветные, с разнообразными мехами.
Основатель, какой же мелочной она становилась в этой мантии. Мантия её прямо-таки оглупляла.
Основатель, как же ей хотелось покурить.
Нет. Держаться. Курение — на потом.
Она тихонько сунула сигариллу в карман — просто на потом. И спички. Никаких новомодных зажигалок: запах жидкости портил вкус табака. Теперь её взгляд обратился к бренди и... нет. Сегодня день добродетели и успеха. К тому же она не завтракала, так что бренди уничтожил бы её умственные способности даже вернее мантии. А мантия и без того делала её совершенно бестолковой. И, поставив добродетель во главу угла, она зашнуровала самые крепкие ботинки и затопала прочь из комнаты, а мантия впечатляюще развевалась у неё за спиной.
Двор Слоновой Кости был извилистым лабиринтом пыльных коридоров, и Карза любила каждый из них. Шла она, инстинктивно чуть сутулясь и держа руки поближе друг к другу. Основатель, стоило ей занервничать, как она становилась ещё больше похожа на грызуна. А нервничала она изрядно. Что казалось несправедливым. Ей здесь нравилось, просто... нужно было пойти и увенчать три года учёбы, подумаешь. Двор строили поколения исключительно чудаковатых архитекторов, и ни один из них особо не жаловал других. Он представлял собой череду коридоров и странных комнат непостижимого назначения, которые со временем по умолчанию превращались в очередные кабинеты и библиотеки. А теперь... теперь книг стало больше, чем когда-либо. Переписчики вышли из моды — в моде были печатные станки. Новые печатные станки, выдававшие работу куда быстрее неуклюжих машин, на которые полагались последние несколько поколений. А пишущие машинки лишь усугубили дело. Как и связи с миром за пределами уединённой долины АЛЬД ИОМ. Ей приходилось протискиваться между зловеще накренившимися стопками, корешки которых кричали названиями на языках, которых она не понимала, на темы, которые она едва постигала.
Двор Слоновой Кости был чердаком города. Сюда рано или поздно попадало всё, накапливаясь слой за слоем, всё выше и выше, пока однажды всё здание не рухнет под собственной тяжестью. Он был слишком огромным и запутанным, чтобы его как следует убирать, улучшения вводились урывками и так и не охватывали его целиком, а места для хранения вечно не хватало. Но она всё равно его любила. Любила то, как залы поглощают звук, и то, как всё здание меняется вместе с временами года. Зимой камни впитывали холод и превращали это место в один огромный ледник, и она закутывалась в слои одежды, жалась к огню и печатала онемевшими пальцами в перчатках... а летом камни высыхали и трескались, и учёные бездельничали в многочисленных двориках, наслаждаясь тенью и ветерком. Некоторые эти крайности ненавидели. Она их обожала. Карза обожала то, что ничто здесь не становилось по-настоящему затхлым: всегда было сезонное изменение, которого можно ждать, всегда перемена, которую можно предвкушать. В глубинных комнатах, думала она, камень всегда запаздывал. Если ей становилось слишком жарко, она могла спуститься туда, и камень вспоминал зиму: иней, карабкающийся по окнам, и холод, расползающийся по костям. А зимой она могла спуститься и вспомнить лето, когда камни словно вздыхали, расширяясь от жары, а пыль висела в воздухе золотыми искорками...
Две встречи.
У неё было две встречи. Поэтому она и пропустила завтрак.
Первая... Мелква. Карзе нравилась Мелква. Очень нравилась. Та была ей скорее старшей сестрой, а теперь, когда ей перевалило за тридцать, сама стала старшим секретарём и весьма занятым созданием. По-прежнему носила заглушающие наушники, которыми пользовались секретари постарше, когда стрекот пишущих машинок становился невыносим. Карза знала, что сама она остра углами, остра чертами, остра глазами — никаких мягких уголков и скруглённых граней, во всяком случае, немного. А Мелква была мягче, круглее, и всё в ней этому способствовало. Её тёмно-русые волосы пушились вокруг головы свободным облаком, тогда как каштановое крысиное гнездо Карзы упорно торчало и топорщилось под странными, несуразными углами. Мелква носила тяжёлые наушники и большие пушистые тапочки... а у Карзы тапочки всегда сужались к острым носкам, и наушников она не носила никогда. Это означало бы, что машинка её победила. А она намеревалась покорить эту проклятую машину, как бы часто чернильные ленты ни пачкали ей пальцы и как бы ни звенело в ушах от бесконечных «дзынь». Мелква была низкой, Карза — высокой, Мелква была медлительной, Карза — быстрой, Мелква мялась и беспокоилась, а Карза... тоже мялась и беспокоилась, но более взвинченно.
Зато обе любили комедии, что каждый вечер гремели из театрофона, обе делили расходы на подписку, обе были очарованы переменами во внешнем мире... и встревожены ими. Обе жаловались на шум, тесноту и погоду. Карза прогнала в голове свои реплики. Она любила подготовиться. Так, погода... облачно, слегка душно, позже, вероятно, прояснится. Пожаловаться на жару и добродушно вздохнуть, услышав про обещанный ветерок. Упомянуть, что к концу недели, скорее всего, пойдёт дождь, и это хорошо — стране нужен дождь, цветы хотя бы порадуются. Да, ботинки сидят хорошо. Нет, пирога к чаю она не хочет, после этого у неё ещё одна встреча, а потом... ну, возможно, будет послевыпускное гуляние с остальными.
Такое могло случиться.
Шанс был ненулевой.
И она была бы последней дурой, если бы ходила и твердила: «Ох, простите, я не могу присоединиться к гулянию, я объелась пирогом и топлёными сливками, и нет, коллеги меня не бросают, я по-прежнему весёлая и остроумная, и колени у меня изящно вылеплены», — и так далее, и тому подобное.
Так что она останется голодной. На всякий случай.
Невротично ли это?
Нет, это нормально. Нормальные люди об этом беспокоятся. Именно такое беспокойство и отличает человека от животного, учёного от человека, а её — от остального мира, и нет, это очень распространённые беспокойства.
Она резко постучала в дверь Мелквы, пытаясь отвлечься. Ну, сейчас будет...
— О, привет, Мел...
Мелква погребла её в самых крепких объятиях, какие Карзе доводилось испытывать. Это было... откуда её столько, она же совсем низенькая и не очень крупная, почему она поглощает вселенную Карзы с такой ослепительной силой, а-а-а. О, боже милостивый, она расплакалась.
— Ох, Карза, ты чудесно выглядишь.
— Э-э.
— Заходи, съешь пирога, мальчишка-угольщик принёс его утром, он очень хорош, обязательно попробуй.
Отказаться? Нужно отказаться. Она же собиралась отказаться.
— Да, пожалуйста.
Трусиха.
Пирог, надо признать, был просто потрясающим. Всего один кусочек. Мягкий бисквит, набитый изюмом, кишмишем, крохотными орешками... и щедро намазанный мармеладом. А раз это пирог к чаю, к нему нужен чай, это само собой. И... теперь она просто завтракала.
Вот ведь орехи.
Мелква продолжала говорить, промокая щёки кружевным платочком:
— ...ох, какая же ты тощая, Карза. Ты хоть ешь как следует?
— Да.
— Не верю, ни капельки. Ох, ты такая хорошенькая — тебе идёт эта мантия, знаешь?
Карза пробормотала с набитым ртом:
— Шпашибо, Мел.
— Не разговаривай с набитым ртом.
Мелква была скорее старшей сестрой, чем кем-то по-матерински заботливым. По крайней мере, пока Карза не заговаривала с набитым ртом. Тогда она становилась удивительно властной. Карза проглотила остатки и вытерла рот рукавом... пока острый взгляд не заставил её взять салфетку.
— Прости.
— Ничего страшного, Карза, только постарайся не делать так при коллегах. Кстати о них — есть планы? Помню, в прошлые разы был тот ещё переполох. Ну так что?
Карза уставилась на неё. Хм. Как бы это обойти.
— Я... посмотрю, куда пойдут остальные.
— Ох, ну хоть какие-то мысли у тебя должны быть. Тебе бы зажечь в городе, правда: сходить в пивной зал, может, в хороший ресторан, а то и в два, может, взять лодку и покататься по каналу...
Ничто из этого не звучало как приятное времяпрепровождение. В пивных залах шумно. В ресторанах дорого. В лодках мокро. И всё это — за пределами Двора Слоновой Кости. Ну почему, почему у Двора нет собственных баров, и... а, понятно. Будь у Двора собственный бар, никто бы его не покидал. Она бы — точно. Но... неважно. Она сымпровизирует.
— ...я сымпровизирую.
— ...что ж, постарайся не влипнуть в неприятности.
Мелква посмотрела на неё.
— ...знаешь, я очень тобой горжусь.
Карза не смогла встретиться с ней взглядом.
— Правда. Я помню, как ты была грудой кожи и костей, которая лезла в окно, чтобы украсть печенье и потребовать образования. А теперь... теперь ты груда кожи и костей повыше, и я уже много лет не видела, чтобы ты куда-нибудь лезла. Ты и в студиуме продвинулась дальше меня... выпуск, подумать только. Что ж, уверена, у тебя целая конюшня секретарей будет занята по горло.
— Хм.
В таких вещах Карза была совсем плоха.
— ...милая, ты могла бы говорить побольше.
— Хм. Прости. Да. Спасибо за чай и пирог. И... за комплименты. И... за всё остальное.
Мелква шмыгнула носом.
— Ох, иди уже, пока я не разрыдалась, как старуха.
— Тебе тридцать.
Технически тридцать четыре, но Мелква не любила, когда ей об этом напоминали.
— А в мои времена дожить до тридцати и не подхватить холеру, рахит или что-нибудь кошмарное — это было достижение.
— Я младше тебя едва ли на десять лет.
— Да! И за это время у нас появились театрофоны, пишущие машинки, поезда, всякие странности. Ты ведь будешь осторожна, правда? Ты многообещающий учёный, тебе не стоит водиться с чудаками, что нынче шатаются вокруг.
Карза твёрдо кивнула.
— Не буду. Мне здесь нравится.
— Знаю, милая, знаю. Но... постарайся сегодня вечером повеселиться, ладно? И надень то синее платье, ты в нём такая красивая.
— Хм.
Не наденет. Ей нравились её мантии. Ей нравились простота и единообразие. Так жить проще. Безопаснее. Мелква снова погребла её в объятиях и опять велела уходить, пока она не расплакалась. Если всё, что было, считалось ещё «до слёз», то Карзе, вероятно, следовало как можно скорее отойти на безопасное расстояние, дабы её не поглотили вздымающиеся солёные волны. Ещё пришлось отказаться забрать остаток пирога... идиотка, она же пыталась оставаться голодной, это держало её в тонусе, а теперь она полна пирога, чая и орехов, а ей ещё кое с кем встречаться.
Она глубоко вдохнула.
Ничего особенного.
Всего лишь встреча с отцом.
Который ни при каких обстоятельствах не позволял называть себя её отцом.
Она помнила этот зал. Помнила эту комнату. Чёрно-белый клетчатый пол, конюшня из четырёх секретарей... в данный момент трёх: Мелква перевелась к другому учёному — тому, кто лучше умел организовывать свою работу, — а Янис всё никак не мог найти достойную замену. Так что на неё поднялись три пары глаз в очках, а руки уже тянулись снять наушники — эти тоже так и не привыкли к оглушительному шуму машинописного бюро. Матушка, постарше и построже. Керис, неразговорчивая и угрюмая. Ларис, у которой была дурная привычка ничего не принимать всерьёз. Все три моргнули, глядя на неё. Она моргнула в ответ. А Матушка ткнула пальцем прямо ей в лицо.
— У тебя мармелад вокруг рта, девочка.
Всегда «девочка». Никогда не «Карза», не «мисс во Анка» и не «учёная». Эти трое знали её ребёнком и ни при каких обстоятельствах не собирались об этом забывать. Карза тут же подняла руку, замешкалась, потом схватила платок и принялась вытирать — нет, промокать, она прямо-таки чуяла в воздухе осуждение, — пока Матушка не стала выглядеть чуть менее... собой. Керис ухмыльнулась, хрустнула костяшками и потянулась за чашкой чая.
— Здорово, мелкая засранка. К большому человеку пришла?
Ларис осклабилась.
— За папулей пришли, д... ах ты ж шлюха!
Матушка шлёпнула её по затылку свёрнутой брошюрой, и в глазах её полыхнул огонь. Об этом по-прежнему говорить не полагалось. Учёное безбрачие и всё такое. Но... что ж, в наши дни становилось всё менее ясно, сохранится ли оно. Даже Карза это понимала, а уж она была одинока, как устрица. Раньше секретарей нанимал только Двор — но теперь машинистка требовалась всем, город гудел от бесконечных машинописных бюро, рынки ломились от денег из чужих земель, а всеми этими деньгами кому-то нужно было управлять. И платили там обычно лучше, чем Двор платил своим секретарям, и социальных ограничений было куда меньше. Глядя на этих троих в их пыльной комнате с трещинами в краске и канцелярским хламом, сваленным по углам... на ряды книг с заляпанными чернилами страницами, полными бессмысленных реестров и расписаний... она гадала, долго ли это продлится. Внешний мир был странным. В чужих землях есть университеты, говорили её коллеги. Никакой религиозной миссии, просто... учёба. И не такая затворническая. Часть её до ужаса боялась, что однажды эта комната опустеет, библиотеки откроют для всех, а университеты высосут отсюда всех учёных и студентов, пока... что ж. Мир клевал скорлупку её укромного существования, пытаясь пробить её и добраться до жидкого желтка.
А она просто старалась насладиться тёмным теплом, сколько успеет.
Открылась дверь... и Карза застыла.
Её отец. Её... Основатель, Ларис её чем-то заразила — её папуля. Фу. Она ненавидела Ларис, ненавидела, ненавидела, ненавидела. Ну, в этот конкретный момент. В остальное время та была относительно ничего. Относительно. Отец вошёл в главную комнату, лениво жуя кусок сушёной колбасы: как и большинство мужчин его возраста, он, очевидно, решил просто перестать быть нормальным человеком и перешёл исключительно на консервированную пищу. Её проще держать в кабинете. На нём виднелись крошки, и Карза почувствовала порыв подойти и смахнуть их с его груди, просто чтобы немного его почистить. Их взгляды встретились. Он выглядел встревоженным. Она чувствовала тревогу, но была почти уверена, что не показывает её.
— ...значит, учёная?
— Да, сэр.
«Сэр» было безопасно. «Брат» казалось слишком фамильярным — к тому же она ещё не выпустилась, так что формально они не были равными. А называть его по имени было просто... никто не называет отца по имени, это было бы странно.
— У тебя крошки на лице.
Будь ты проклята, Мелква.
— Простите, сэр. Я решила зайти перед выпуском, чтобы поблагодарить вас за всю помощь, которую вы оказали мне за эти годы.
Перевод: спасибо, что поддался шантажу и любезно запихнул её в студиум. А потом не проболтался.
— Хм. Ну ладно.
Он переминался с ноги на ногу, выковыривая кусочек колбасы из зубов.
— Великолепно. Молодец. Ты занимаешься... археологией?
— Антропологией. Сэр.
— А. Хороший предмет. Занятный.
Он покачивался с пятки на носок, явно чувствуя себя крайне неуютно. Карзе хотелось поёрзать. Очень хотелось. Но учёные не ёрзают, и она не станет. К тому же меньше всего ей сейчас была нужна помятая мантия.
— ...что ж, удачи. Вижу, ты уже поела.
Будь ты проклята, Мелква.
— Так что не буду тебя задерживать. Удачи ещё раз. Уверен, в будущем у тебя всё сложится замечательно, заходи, если что-нибудь понадобится.
Он тяжело хлопнул её по плечу, отчего она слегка пошатнулась. На его лице мелькнула виноватая гримаса, а потом вернулась маска смутной неловкости. Они уставились друг на друга. Рот Карзы скривился.
— ...спасибо, сэр. Зайду.
— Хорошо. Хорошо, хорошо.
Долгое, мучительное молчание, прерванное лишь тем, что отец громко хлопнул в ладоши.
— ...извини, у меня... правда много работы. Делу время, потехе час, а? Тебе, пожалуй, стоит заняться потехой, так что... я займусь делом.
— Да. Конечно. Простите, что помешала, сэр.
Снова пауза.
— ...великолепно. Удачи на выпуске.
Итого три пожелания удачи. Поистине великолепно. Тройная удача — это определённо чудесно, особенно в такой день. Отец снова кивнул, прожевал ещё кусок колбасы... а потом ещё раз хлопнул в ладоши и медленно попятился, беспомощно пожимая плечами: он же правда не виноват, у него столько работы. Она не держала на него за это зла, ни капельки. Последний неловкий взмах рукой — и дверь закрылась. Три секретаря переглянулись. Карза выпрямила спину, уверенная, что все крошки и мармелад исчезли с её лица и что она — надёжная, уверенная, достойная особа с множеством академических достижений, знающая достаточно малоизвестных фактов, чтобы заполнить книгу средней толщины. А отец только что пожелал ей тройной удачи. Ну и что, что он так и не назвал её по имени и вообще толком не придумал, как к ней обращаться... неважно. Она выпрямилась, отряхнула мантия, пару раз провела пальцами по волосам, чтобы убедиться, что они не совсем взбесились, и...
И тут Ларис расхохоталась.
Керис последовала её примеру.
Даже Матушка чуть заметно улыбнулась.
Карза сверкнула глазами со всей свирепостью, на какую была способна. Это лишь усугубило дело. Ларис несколько раз фыркнула, пытаясь отдышаться.
— ...давай, постучи к нему ещё раз и спроси что-нибудь личное, это будет уморительно.
Керис загоготала.
— Вы двое просто прелесть. Прямо чувствуется, какая у вас крепкая семейная связь.
— Мне пора.
Ларис резко хлопнула в ладоши и пожала плечами, утрированно изображая её отца. Вот нахальство. А Керис раз за разом кивала, приговаривая: «Удачи, всяческой удачи, великолепной удачи», пока Карза просто не развернулась на каблуках и не ушла с пылающим лицом. Прочь из той комнаты с её хламом, машинками и древним самоваром. Она до сих пор помнила, как приходила туда ребёнком, и отчётливо помнила хихиканье секретарей. Она легко могла представить, как отец зарывается в одну из своих книг, щёки раскраснелись от волнения, брови низко сдвинуты, хмурость нарастает... она знала это, потому что они двое были как два сапога пара в своей полной неспособности обращаться с людьми, и сейчас она делала всё то же самое. Что было прискорбно. Брови у неё были внушительные. Хмурилась она глубоко. А когда краснела, выглядела так, будто вот-вот кого-нибудь укусит. Чего она не делала, потому что кусать людей — очень неэффективный способ заставить их отвалить: ты буквально совершаешь действие, призванное удержать их поближе, кусаться — ужасно. Не то чтобы у неё был в этом опыт. Вовсе нет. Она — почтенная учёная двадцати одного года, она знает несколько языков, она не настолько безнадёжна. Несколько проклятых фраз. Дура, не надо было есть тот пирог... нет, нет, она могла представить чай, которым угостил бы её отец. Какая-нибудь дешёвка из самовара, пара извинений, обрывок того, что осталось от вчерашней трапезы...
Потом она перевела бы разговор на его последнюю работу, и он пустился бы в рассуждения, а она кивала бы и вставляла «хм», «а», «о» и «правда?» во всех нужных местах.
Она, конечно, не плакала — ничего столь драматичного. Карза во Анка была не из плакс: плачут младенцы, а она для этого слишком высокая. И она к этому привыкла — к неловким разговорам, к отрывистым встречам, к тому, что ни один из них не знал, как говорить с другим, и уже не мог научиться. Она не чувствовала себя особенно расстроенной или плаксивой. Но она чувствовала... чувствовала на пояснице холодный пот нервозности — из тех, от которых кажется, будто вся твоя кожа сменилась пожелтевшей, стылой куриной кожей. Пальцы казались неуклюжими, и она то и дело запускала их в волосы. Проклятые вихры, никак их не усмирить, она терпеть не могла... неважно. Выпуск. Костлявая рука легла ей на плечо, и Карза подпрыгнула на добрый дюйм, испуганно пискнув. Ещё больше позора. Рядом стояла Матушка — постаревшая, сгорбившаяся, с ещё более скупыми движениями. Костяшки её пальцев были в синяках там, где она всё ещё воевала с машинками.
— ...удачи на выпуске, девочка. Ты себя не посрамила.
Карза уставилась на неё. Сверху вниз, что было... странно. Но... да, Карза была выше женщины, которая большую часть её жизни возвышалась в её воображении — далёкая, неприступная и пугающая так, как это может понять лишь маленький ребёнок.
— Спсб.
— Спасибо, девочка. В этом слове есть гласные, используй их.
— Да, мэм. Конечно. Спасибо.
Матушка резко кивнула.
— Хорошо. А теперь ступай. И если понадобятся рекомендательные письма, я не подпущу брата Яниса к самовару, пока он не напишет одно, — а потом прослежу, чтобы оно было грамотно написано и не испорчено пятнами от варенья.
Карза чуть заметно улыбнулась.
— Спасибо, мэм.
— Подбородок выше. Никто не любит сутулых молодых учёных, у тебя ещё полно лет, чтобы отрастить приличный горб, как у остальных.
— Да, мэм.
Она приподняла голову на несколько градусов... и резкая рука задрала её до конца, а потом похлопала по щеке в смутном подобии нежности и смахнула несколько случайных крошек, мрачно бормоча что-то о неряхах за едой и о том, что они — погибель века. Всё было погибелью века. Пишущие машинки и печатные станки, оставившие честных переписчиков без работы и превратившие тихие конторы в тошнотворно шумные машинописные бюро... иностранцы со странным акцентом и без всякого понятия о вежливости и приличиях... молодёжь без уважения, старики, которые ведут себя не по возрасту, люди средних лет, которые никак не решат, оставаться им молодыми или смириться со своей участью... здания с крутыми лестницами... романтические драмы... снова иностранцы... век был погублен основательно. Карзе нравился её пессимизм, он был приятно постоянен. Всё могло стать хуже, но это не повод не стоять, отчаянно размахивая руками и вежливо предлагая современному миру отвалить и прихватить с собой своих кошмарных детишек.
Карзе нравилась Матушка. Обе были одинаково мрачны.
— А теперь пошевеливайся.
— Да, мэм.
Матушка резко кивнула, развернулась на каблуках и вернулась к своему столу, огрызаясь на двух других секретарей, которые всё никак не могли отсмеяться. Что ж. Карзе стало немного лучше. Ботинки начищены и готовы к долгому походу, который ей предстоит. Мантия не запятнана ни крошками, ни мармеладом, губы чистые, зубы почищены, волосы... на месте, и одежда в целом в приличном состоянии. Она готова. Студенты уже начали стекаться в зал, где им предстояло стать полноправными учёными и получить на лоб татуировку Двора. Она откинула волосы, наслаждаясь прохладой воздуха на лице... и двинулась в собирающуюся толпу. Словно огромные чёрные летучие мыши, они роем спускались через нижние залы... выпуск был не одним обрядом. Их было несколько. И некоторые были неописуемо крохотными, но невыразимо важными — не менее важными, чем остальные. Вместе с коллегами она торжественно поклонилась статуе в забытом дворике, до краёв заваленном битыми горшками и чахлыми сорняками, приняла крошечный бокал хереса с безупречного серебряного подноса в Совином зале... и в этом зале, где серебряные совы, пожалованные Двору Слоновой Кости много сотен лет назад, надменно взирали самоцветными глазами со своих тонких колонн, Карза кое с кем встретилась. Она заметила его по одной причине: он был единственным учёным, взявшим три бокала хереса вместо одного и опрокинувшим их один за другим с блаженной дрожью человека, слегка к этому пристрастившегося.
Карза уставилась на него.
Студент покосился в её сторону. Светло-каштановые волосы слегка взъерошены дорогой. Она видела его раз или два — правда, не в своей области, так что пересекались они нечасто. Первое, что её поразило, — ширина. Он не был толстым, но был широким, с мощным сложением, которое наводило на мысль о регбисте или борце. Тяжёлые кулаки маятниками болтались на концах длинных рук, а лицо слегка искажал завиток изуродованной плоти на левой щеке, который тянул рот вверх, в маленькую улыбку, а один глаз — вниз, так что он немного походил на человека в карнавальной маске, собравшегося на мероприятие, на которое ей совершенно не хотелось идти. Он икнул, и она увидела, что глаза у него слегка мутные и немного обезьяньи — близко посаженные и внимательные.
— ...я никому не скажу, если ты не скажешь.
Карза моргнула.
Она не пьяница. Ей не нужно больше хереса.
— Я в порядке. Спасибо.
— Как знаешь. Значит, идёшь за татуировкой?
— Да.
Она старалась отвечать коротко. Так проще. Мужчина оттолкнулся от колонны, пробормотал извинение покачнувшейся на ней сове и потопал в её сторону, глубоко засунув руки в карманы.
— Не против, если я к тебе прибьюсь? Тут чёртов лабиринт.
— ...если хочешь.
Это прозвучало вежливо, но отстранённо. Мужчина рассеянно кивнул и последовал за ней. Он слегка сутулился, будто стыдясь собственного роста, — а рост, теперь, когда она об этом задумалась, был весьма внушительный. Придя в себя, он двигался осторожно, будто боялся что-нибудь разбить. Справедливо: он выглядел как человек, склонный всё крушить. Она держала дистанцию, вышагивая своей длинной, тонкой походкой, а он топал следом своей размашистой, пошатывающейся. Она двигалась как паук, обнаружила Карза: собственную сущность легче определить рядом с кем-то столь диаметрально противоположным. Проще понять, что ты такое, когда знаешь, чем ты не являешься. Пытаться познать одно без другого — всё равно что хлопать одной ладонью или съесть целый бок жареной говядины одним-единственным прибором: вилкой, ножом, ложкой, ножовкой, щипцами для орехов, штопором.
Мужчина заговорил. В его голосе был низкий рокот, который ей не то чтобы не нравился, но от которого у неё по необъяснимой причине заныла спина.
— Прости, что я там был навеселе. Ночка выдалась.
У всех выдавалась. Ночи, как правило, были вездесущи. Ой, нет, погоди, он же говорил о светской ночи светских мероприятий. Спокойно, спокойно...
— Хорошая?
— Неплохая, неплохая. Яра затащила нас к себе в покои ради этого... как его там, театрофона. Поставила одну из этих смешилок и подала бренди. Передача кончилась, а мы всё пили. А когда кончилась выпивка, мы ушли. И вот я здесь. Клин клином вышибают и всё такое.
Он коротко рассмеялся и поморщился от громкого звука.
— ...слушай, я тебя тут видел, но имени так и не узнал.
— Карза во Анка.
— Приятно познакомиться, Карза во Анка. Халл ва Трохи. Что изучаешь?
— Антропологию и лингвистику. А ты?
— А, я занимаюсь... занимался, наверное, я занимался изучением эпохи Рога.
Она моргнула.
— ...вот как?
— Ага, занятная штука. Немного языковой возни, но интересно. Антропология... звучит забавно, скажу я тебе. Понятно, почему мы не пересекались. И всё же приятно познакомиться — удачи со всем этим выпуском. Планы на потом?
— Я... пойду в обход, как нам велели.
Халл моргнул.
— ...нет, я имею в виду, ну, ещё что-нибудь? Я слышал, Халла устраивает что-то весёлое на улице Кавесах, понятия не имею, выйдет ли из этого что путное... честно говоря, с Халлой хлопот не оберёшься, этот её смех — я не вынесу его с такой головной болью.
Карза замялась. Знает ли она какую-нибудь Халлу? Халла — это обитательница какого-нибудь мерзкого борделя поблизости или... нет, нет, наверняка студентка, или учёная, или что-то в этом роде... определённо выпускница, раз такая... разухабистая. Улица Кавесах была полна пивных залов и игорных притонов, насколько она поняла из смущённых объяснений Мелквы. Она обходила её стороной, когда... нет, не думать о прошлом. Настоящее, будущее — вот что важно. Халл слегка пожал плечами.
— Впрочем, почему бы и нет, если ничего лучше не подвернётся. А ты?
— ...я собиралась пойти в обход. И... может, пообедать.
Халл фыркнул.
— Ладно, ладно, но правда, чем займёшься? Не бойся, я не стану навязываться, если не хочешь, я не законченный засранец.
Орехи, пробки, проклятье. Она и так до ужаса боялась обхода, совершенно его не ждала, и единственным утешением было то, что она прогнала карты в голове полдюжины раз (враньё, она прогнала их полдюжины дюжин раз) и рассчитывала пройти его с остальными, но если они собираются по своим борделям, игорным притонам, пивным залам и чем там ещё люди занимаются за пределами Двора, то... то... ох, корова.
— ...я толком не... э-э...
Халл встал как вкопанный.
— Сегодня выпуск. Надо же что-то устроить.
— ...надо?
Прозвучало это с искренним любопытством.
— Ага. Определённо.
— Я не любительница вечеринок.
Халл вздохнул.
— Знаешь что, чёрт возьми, я тоже не в настроении. Вчера перебрал, до вечера я ни на что не способен. Прогулка и сытный обед пошли бы мне на пользу. Не против, если я увяжусь?
Карза оглядела его с головы до ног. Крупный, но без претензий. Выглядит надёжным. Хороший живой щит. Скрытых мотивов у него, похоже, не было... и, честно говоря, он такой же студент. Она присмотрится к нему во время выпуска, убедится, что он не какое-нибудь причудливо расслабленное чудовище и не законченный урод... но, если говорить совсем прямо, мысль о провожатом на время обхода заметно её успокоила. Защита. Ориентир. Кто-то, с кем можно разделить счёт за обед. Она терпеть не могла покидать Двор и никогда этого не делала, если был выбор. Выходила за посылками и отправить письма, вот и всё. Ну и изредка сбегать за сигариллами. Не более. Ничего слишком дерзкого. А обход был длиннее всего, что она предпринимала за... за много лет, честно говоря. С самого раннего детства, которое она к этому времени почти не помнила. Обход был последним обрядом выпуска: учёным вручали горсть церемониальных знаков и отправляли доставить их в другие дворы. Слоновая Кость, Сланец, Соль и Топор. Мел, Кремень, Рог и Воск. Семь знаков для семи оставшихся дворов АЛЬД ИОМ. Часть старинного соглашения — дворы всегда относились друг к другу с паранойей и любили иметь представление о делах соперников. Предположительно это выросло из того, что сделал Двор Топора, вторгшись сюда века назад, — знак дани, привилегия, с переменой времён распространённая на другие дворы.
Долгий путь.
Одни дворы были близко. Другие — не очень. С трамваями было бы проще, но... она никогда на них не ездила, и они её пугали. Это было бы безопасно, разумеется, но... всё равно вызывало панику. Весь день она держала эту мысль глубоко похороненной. Отказывалась об этом думать. Думала, что остальные сразу выйдут и займутся обходом, а не станут бродить из паба в паб, пока не наберутся как следует. Паника снова поднялась. Не хотелось делать это в одиночку. А он выглядел... выглядел умеренно здравомыслящим. К тому же она могла бы... могла бы с его помощью найти ещё людей, верно? Верно. Сколотить приятную компанию, хорошую толпу, которая бродила бы по городу и с должной поспешностью делала то, что полагается.
А теперь...
Хм.
Она слегка пожала плечами.
— Посмотрим. Если знаешь ещё кого-нибудь, кто захотел бы к нам присоединиться, было бы идеально.
— Шикарно. Поспрашиваю.
Бесило то, с какой небрежностью он к этому относился. Ботинки Карзы отстукивали ровный ритм, превратившийся в череду гулких щелчков, когда половицы сменились паркетом, — каждая плашка щёлкала и клацала, словно какой-то чудовищно расстроенный музыкальный инструмент. Карза знала этот зал — и он ей, честно говоря, нравился. Нравилась перемена, требовавшая сменить поступь. Она придавала характер иначе совершенно пустому коридору. А Халл топал, не меняя походки, потирая переносицу и на мгновение становясь похожим на всерьёз задумавшегося учёного. Пока не застонал и вежливо не попросил солнце перестать светить. Как вообще люди находят на это время? Когда она перебирала с выпивкой, у неё всегда расстраивался желудок, а с расстроенным желудком сосредоточиться было совершенно невозможно, она становилась в корне неустойчивой и выбитой из равновесия. А при учёбе, работе, мелких встречах и мелких надобностях — как люди находят время на жизнь в распутстве и разгуле?
Распутство и разгул — неэффективные с точки зрения времени занятия! Они пожирают его уйму, а потом пожирают ещё на восстановление. Это немыслимое расточительство.
Она вовсе не злилась из-за того, что это один из самых долгих и содержательных разговоров за последние годы, замолчите.
— ...тебе нравятся театрофоны?
Об этом она могла говорить. Это безопасно. Тут никакой злости.
— Хм? А. Да ничего. Немного царапают уши, и подписка дорогая.
Прилив превосходства.
— У меня есть подписка.
Халл покосился на неё; глаза у него были уже чуть менее мутными.
— О, здорово. Оно того стоит?
— Да. Я люблю комедии.
— ...какие?
Хм. Так. Ну, любимая у неё была, но разумнее перестраховаться — на случай, если его собственные пристрастия... страстного свойства. Она кое-что слышала о некоторых поклонниках слёзовыжималок.
— «Министерские... мужи»?
— ...Карза, это же древность несусветная.
Прилив негодования.
— Вовсе нет. Новые выпуски каждую неделю.
— Ага, но я её помню ещё с давних лет. Не, мне нравится такая штука про... ну, знаешь, где девица из борделя почему-то выдаёт себя за жену богача, и у них всякие проделки. Называется «Блондинка и золото». Хорошая.
Карзе пришлось сдержать вздох ужаса.
— Но это же скандальная вещь. Она... неприличная.
— ...да вовсе нет.
— Вовсе да.
— А «Министерские мужи», значит, вершина комедии?
— Они смешные.
— Карза, ты что, старик?
Ей пришлось сдержать давний порыв зарычать на него.
Безвкусный, вечно гуляющий, крепко пьющий, кособокий хам.
...теперь ей и правда захотелось с ним пообедать. Его мнения были настолько неправильными, что требовали исправления. Если заманить его обещанием еды, можно будет убедить его, что мнения у него ужасные и иметь их не следует. «Блондинка и золото»... это же чистой воды непристойность и оскорбление хорошего вкуса. И никакой она не старик, она молодая женщина при всех своих зубах и всех своих волосах, в чудесной мантии, за которой следит получше, чем этот негодяй со своими ужасными мнениями.
...каким-то образом это засчитывалось как улучшение её дня.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Как перевод?
Оцените качество перевода этой новеллы.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…