Глава 2. Глава вторая
Девочка росла.
Её мысли жили мгновениями: Карза в прошлом — мёртвая Карза, Карза в будущем — столь же мёртвая. Для её существования было важно лишь настоящее, лишь оно требовало её внимания. В её мыслях таилось что-то звериное: острое чутьё на тепло и холод, на свет и тьму. Для других перемена освещения — пустяк. Для неё это была тень, подбирающаяся сзади, нападающий, падающий предмет, рушащееся здание, а то и хуже. Она постоянно вздрагивала. Спать было трудно. Но... ничто не выпрыгивало, ничто не нападало.
И медленно, мучительно она разворачивалась из своего клубка оберегаемых мыслей и осторожных движений. Раскручивалась, как ёж, понемногу открываясь и отводя колючки, чтобы можно было тыкаться носом, искать, охотиться. Так жить опасно. Но иначе было нельзя. Свернувшись в колючках, она оставалась неподвижной и бесполезной. Она бы умерла от голода, или от истощения, или от чего-то, что не заметило бы её колючек, разгрызло бы их, как зубочистки, прорвалось и проглотило её. Ей нужно было развернуться. И она нашла для этого очень безопасное место.
Мысли её оставались острыми.
Но развернувшись и став уязвимой... она смогла начать двигаться вперёд.
В студиум она пришла тощим существом из угловатых конечностей и нечёсаных волос. Над ней смеялись за деревенские обычаи: она стучала по дверному косяку, прежде чем войти в любую комнату или выйти из неё (чтобы предупредить Прячущихся, что им пора браться за дело, ведь никому нельзя видеть Прячущегося), — даже в собственных покоях; а особенно потешались над тем, что она прикусывала каждую найденную монету, проверяя качество металла. Какая глупость! Ей нужно было проверять качество. Женщина в переулке сказала ей, что в металле живут черви и это можно понять, если прикусить. И ещё сказала, что черви могут переползать с монеты на монету и скоро у тебя вовсе не останется кошелька. А это недопустимо. Её отчитывали за то, что она жевала листья коки из оранжерей, и объясняли, что только нищие жуют такую грубую дрянь. Месяц спустя её, всё ещё тощую как жердь, вытащили из спальни и высекли тростью за то, что она прятала листья под подушкой и упорно жевала их ночи напролёт. Она так и не узнала, кто выдал её наставницам студиума. Её глаза так никогда и не перестали гореть смутным недоверием, но зубы постепенно потеряли бурый налёт... пока почти десять лет спустя она не открыла для себя сигариллы и табак, и тогда всё началось заново. Но какое-то время она оставалась трезвой, и это делало её острее любого стимулятора, вкладывало лезвия ей в глаза. В её глубокие, карие, пронзительные глаза.
Остальные дразнили её так, как дразнят дети везде и всегда. Она в основном не обращала внимания. Была сосредоточена на учёбе. Учиться — вот что ей полагалось. Она сражалась, чтобы попасть сюда, и не собиралась сидеть сложа руки, пока все её возможности утекают мимо. А остальные научились держаться подальше от её пронзительных карих глаз, странных подёргиваний и чудных привычек. Они не были глупы, что бы ни казалось. Двор Слоновой Кости — безмолвная золотая пустота, в которой нет ничего, кроме библиотек, пыли и внутренних двориков с растениями, за которыми ухаживают садовники под вуалями. Студиум располагался в недрах центральной башни — там, где опорные колонны стонали под тяжестью нависающего над ними строения, где на стенах тяжело висели профессорские мантии на разных стадиях разложения, а сами стены были выкрашены в цвет конской шкуры — тёмно-бурое ночное небо, усеянное крошечными мерцающими звёздами гвоздиков и булавок, выцарапанными инициалами тысяч и тысяч учеников.
Говорили, за долгие века это место выучило миллион человек.
Говорили многое. Но это, пожалуй, было правдой.
В девочке, в Карзе, затаился своего рода голод, хищное грызущее чувство в желудке. Это было честолюбие — и предостережение. Оно предупреждало, что голод — старый враг и всегда будет её преследовать. Оно напоминало, какова на вкус илистая солоноватая вода, каково это, когда ветер пронизывает кости, будто они сделаны из бумаги, на которой печатают самые толстые книги в библиотеках Двора. Она никогда не спала полностью, крепко, до конца. Только вполглаза. Голод смеялся в её снах и твердил, что она снова окажется там. Вне золотой пустоты. Смеялся, а она дрожала от страха... и утоляла грызущее чувство едой, одиночеством и грубостью. Целыми днями она ни с кем не говорила, разве что односложно, остерегаясь всякого, кто мог замышлять что-то против неё. Почерк у неё стал мелким, убористым и параноидальным — она ненавидела тратить впустую чернила, бумагу, перья, что угодно. Остальные какое-то время насмехались. Но постепенно привыкли к её странностям и повадкам: она ела так, будто от этого зависела её жизнь, но никак не поправлялась. Прятала еду в самых неожиданных местах. Всегда держала свои вещи туго увязанными и припрятанными в надёжном уголке. И заставляла себя не красть ножи из трапезной. Старые привычки, усвоенные за... слишком долгое время на улицах АЛЬД ИОМ. Трудно приспособиться к жизни, где кроватей вдоволь, где еду раздают запросто, а пить можно не только дождевую воду и пиво. Где мир мягок.
По крайней мере, Мелква была добра.
Скорее старшая сестра, чем мать. Явно растерянная не меньше самой Карзы. Но и это по-своему радовало. Карза почти не управляла больше своей жизнью — не так, как когда-то. А рядом с кем-то настолько нервным, как Мелква, она чувствовала своего рода власть. И это в каком-то смысле успокаивало.
Вспышка её жизни.
* * *
Мелква подняла взгляд от работы, которую принесла к себе в покои: ей здесь больше нравилось, свет, честно говоря, был лучше, чем в скриптории, да и личный запас печенья всегда под рукой. Кто-то вошёл. Карза. Студиум не то чтобы... разрешал уходить, строго говоря, но Двор так хитро переплетался, что проскользнуть из одного места в другое не составляло труда. Прошло всего несколько месяцев, а лицо у девочки уже смягчилось. Она почти не разговаривала, но... трудно сказать, где заканчивается безобидная черта характера и начинается тревожный изъян. Основатель свидетель, стоиков Мелква на своём веку повидала достаточно. Но Карза редко казалась стоиком, и Мелква не понимала почему. Спала она настороженно и любила тесные уголки, где можно держать все вещи увязанными. Поначалу она носила свои пожитки узлом в руках, а потом перешла к тому, что таскала лишь сам узел — грубый лоскут ткани, свёрнутый и прижатый к груди, как кукла. Что уже было... прогрессом. Так или иначе. Она пришла. И Мелква нацепила на лицо улыбку.
— Добрый вечер, Карза. Как прошёл день в студиуме?
Заученные ответы давались легче.
Ответом послужило молчание. Карза не пялилась, а просто села на край узкой койки, занимавшей полкельи, положила ладони на колени и уставилась вниз, между ног, на серый камень. Даже отмытая, она выглядела какой-то... долговязой и неухоженной. Не её вина. Некоторые люди просто такими бывают. Мелква с лёгким скрипом развернула стул и посмотрела, как у Карзы то сжимаются, то разжимаются челюсти.
— ...Ох, бедняжка.
Карза резко взглянула на неё, и Мелква не удержалась — положила ладонь ей на макушку и тихонько погладила. Маленькая беспризорница несколько раз дёрнулась. Ничего не сказала. Уже сдвиг. Когда Мелква попробовала так впервые (исходя из того, что кошек она знала больше, чем детей, а кошкам обычно нравится, когда их чешут), Карза просто отбила её руку и, казалось, вот-вот укусит. Совсем как кошка, если подумать.
— Тяжёлый день?
Едва заметный кивок.
Мелква помедлила... и полезла в ящик, который держала под столом — в основном как подставку для ног, а иногда как полезное хранилище. Для чего ящики обычно и служат. Так... хм. Тетради, тетради, запасные чернила, брошюрка-другая... вот. Чудесно. Карза моргнула, когда ей на колени положили маленькую потрёпанную куклу. Вид у той был слегка унылый, края поистёрлись, ткань обтрепалась... но в ней чувствовался неистребимый задор, отчего она казалась милой. Улыбка оставалась неподвижной, но с характером. Глаза-пуговицы потускнели и слегка облупились, но... что ж, сойдёт. Карза моргнула ещё несколько раз.
— Вот, держи.
Карза не любила разговаривать. И Мелква с радостью позволяла ей молчать.
А кукла была славной подругой в её собственные ранние годы. Которые прошли... не так уж давно, честно говоря. Основатель правый, она к этому не готова.
Дверь закрылась.
Карза ушла.
Кукла исчезла.
Мелква улыбнулась и вернулась к работе.
* * *
Она росла.
Долговязость осталась, но превратилась в острый каркас из углов и выступов, где всё было сжато напряжением. Пальцы её всегда инстинктивно сгибались, вцепляясь во что-то невидимое, крепко держа и не желая отпускать. Она никогда не объясняла, откуда родом, но люди гадали. Двор Рога — за её выносливость на свежем воздухе и невозмутимость перед холодом. Двор Топора — за чуть смуглую кожу. Двор Соли — за детскую привычку к коке. Двор Сланца — догадка мелкая, возникшая после того, как несколько девочек услышали её ругань на наречии, смутно знакомом им как один из церемониальных языков этого Двора. Она всё отрицала, а потом сказала, что когда-то давно просто подслушала эти слова, только и всего. Остальные не поверили... но вскоре забыли о своих подозрениях.
Волосы её так никогда и не пришли в порядок. Вечно нечёсаные и подвязанные полосками ткани. О её продвижении в ряды цивилизованных свидетельствовал переход от тряпиц к льну, а ото льна к шёлку. Её часто видели бродящей по Двору с женщиной, которую принимали за её сестру или кузину. Никто не верил, когда она утверждала, что это её тётя.
Она росла.
Работа поглотила её. Ей это нравилось. Мелква помогала, но... Карза по-прежнему предпочитала молчание шуму. Хотя всё же говорила. Иногда. Но работа приносила удовольствие и давала признание. Работа стала тем, ради чего она вставала по утрам и поздно ложилась. Студиум был впечатлён её успехами — не потому, что они оказались так уж блистательны, а потому, что она держалась настолько молчаливо и странно, что большинство считало её немного туповатой. А она была совсем не такой и доказывала это каждый день — изо всех сил.
В семнадцать лет она получила семь ритуальных шрамов женственности. Семнадцать — священное число: в семнадцать Основатель покинул дом и стал Учёным, и в семнадцать решается, идти к невежеству или к знанию. Это пора, когда человек либо остаётся ребёнком, либо становится взрослым. Карза сделала выбор.
И выросла.
Целую неделю у неё под каждым глазом держались пять капель воска — знак прохождения через пороговые стадии обряда. Десять капель, семь шрамов, в семнадцать лет — она вошла в ритуальную сеть Двора Слоновой Кости, и её окружил ещё один защитный слой бытия. Движения её оставались скованными и неуклюжими, манеры — ещё резче обычного. Но она чувствовала себя чуть довольнее. Её засвидетельствовали как личность и признали таковой. Потом она стала говорить чуть больше — когда её нарекли Карзой во Анка и прочно утвердили в глазах сверстников. Больше никаких споров о том, не принадлежит ли она какому-то другому Двору с иными обрядами, — её посвятили по обычаю Слоновой Кости, и теперь она принадлежала Слоновой Кости отныне и навеки. Это воодушевило её, и Мелква, которой исполнилось уже тридцать, улыбалась, глядя на это. Карза даже позволила себе увлечения и впервые почти за десять лет обратила взгляд наружу, к миру за пределами чудесного золотого лабиринта Двора. Мир ведь медленно, но верно вторгался в её жизнь. И Карза больше не могла его не замечать.
В детстве она работала при свете масляной лампы. Теперь по всему студиуму горели газовые рожки. Когда-то она смирилась с тем, что ей понадобятся тяжёлые очки в железной оправе, принятые при Дворе... а теперь порой надевала на переносицу своего длинного острого носа изящно выточенное пенсне. Когда-то она слышала, как снаружи горланят пивные, слышала деревенскую музыку, рвавшуюся из окон без стёкол. А теперь... теперь в каждом здании блестело стекло, из труб поднимался дым, а к внешнему миру проложили железные дороги. Театрофоны вещали новейшие комедии и драмы, «смешилки» и «плакалки»
— два единственных жанра вымысла, как всем известно. Кто-то пил пиво, а кто-то другое — странные напитки из чужих краёв.
Вспышка её жизни.
* * *
Карза нервно заламывала руки.
Мелква, чуть постаревшая и самую малость помудревшая, стояла рядом и легко улыбалась. Боже, как Карза вытянулась. Не то чтобы обрела себя, но... стала выше. Вот, пожалуй, и всё. Выше — и разговаривала больше. При определённом понимании этого слова.
— Давай, всё будет хорошо.
Перед ней громоздился театрофон. С подпиской разобрались: театрофоны работали по телефонным линиям, и люди вносили регулярную плату за право подключаться к определённому каналу. Приходил мастер, всё наладил, но она по-прежнему... немного путалась. Если честно, слегка робела. А Карза явно сомневалась ещё сильнее. Прошли годы, но она по-прежнему предпочитала тишину шуму и не любила напоминаний о внешнем мире. Она хотела остаться при Дворе Слоновой Кости на всю жизнь — во всяком случае, так заявляла в детстве. И теперь... пусть она и не держалась за это со слепым упрямством, но явно всё так же хотела прожить при Дворе до конца своих дней. Мелква это видела. Теперь они встречались лишь раз в несколько недель, но... что ж, она всё-таки научилась читать некоторые выражения лица Карзы. Мелква гадала, почему той так неуютно рядом с театрофоном — ком металла и ощетинившихся проводов выглядел, конечно, нескладно, но... ах. Ну да. Напоминание о том, что внешний мир меняется и Двор от этого не защищён.
Крохотное вторжение.
Мелква уставилась на устройство. Мешанина металла, дерева и длинных витых проводов. Пока мастер его настраивал, аппарат трещал, как адское чудище, а теперь просто... стоял. Зловеще. Посреди чуть более просторной кельи, куда её перевели, решив, что тридцатилетней секретарше, пожалуй, стоит жить где-нибудь поприличнее. Ей нравилось. Вид лучше. Только не хватало люстры из корней.
Пробили часы. Время передачи — согласно аккуратному расписанию, которое Мелква добросовестно переписала, и часам, сверенным с центральными теургическими курантами в самом сердце Двора Слоновой Кости, которые, как все знали, были точны до секунды. А то и точнее. Если такое вообще возможно.
— ...Так, полагаю, мы просто... нажимаем эту кнопку?
Карза слегка пожала плечами, вздрогнула и заставила себя заговорить:
— ...Да, думаю... наверное, стоит. Кнопка выглядит подходящей.
— Неподходящей она точно не выглядит.
Карза неопределённо махнула на какие-то безымянные ручки и переключатели:
— Вот эти выглядят неподходящими. Понятия не имею, для чего они.
Вероятно, чтобы превратить эту штуку в бомбу. Мелква вздохнула. Ладно. Хорошо. Карза неловко переступила с ноги на ногу... и взяла дело на себя.
Нажала.
Динамик взорвался хором кошачьих воплей, и обе принялись бестолково крутить безымянные ручки, пытаясь убавить громкость. Двор был тих и нетороплив, а эта штука — громкая и резкая, и если они её не утихомирят, их, наверное, изгонят и... тут аппарат словно бы одумался. Совсем чуть-чуть. Звук немного сузился, пронзительные визги понемногу стихали, шаг за шагом, дюйм за дюймом, пока не опустились в пределы человеческого слуха. Волны выровнялись, сигнал пошёл чуть чище — не без помощи Карзы, которая покрутила большинство ручек хотя бы по разу, проверяя, меняют ли они что-нибудь (возможно, меняли), — и всё просто... заработало. Медленно, но верно театрофон начал соответствовать базовому определению исправного прибора. Что казалось чуть ли не чудом, учитывая, как всё начиналось.
— ...передача в семь часов, в которой вы услышите новейшее произведение господина Сола во Кордиса с господами во Яханом и во Тораном в главных ролях в сегодняшней лёгкой развлекательной пьесе — «Министерские мужи», где государственные служащие нашего родного Двора Топора пытаются администрировать управление нашим прекрасным городом. Предупреждение для пожилых слушателей: пьеса не является достоверным отражением происходящего в министерстве, не должна толковаться таковым в суде и ни при каких обстоятельствах не является продуктом записывающего устройства, закреплённого лентой или иным клейким средством под министерским столом. Все жалобы направляйте по адресу, напечатанному на днище вашего аппарата.
Карза и Мелква переглянулись. Э-э.
Ладно.
Хорошо.
Почему бы и нет.
Они подкрутили ещё несколько ручек, и, казалось, это как-то неопределённо помогло.
— ...Боже правый, сэр, нагрузка сегодня изрядная. Только взгляните на ваш лоток для входящих!
— Хм? Ах да, да... денёк напряжённый. Целых пять писем.
По комнате разнёсся взрыв записанного смеха, и Карза с Мелквой подпрыгнули.
— Нам предстоят долгие часы, сэр.
— Хм. Именно. Ужасно трудный сегодня кроссворд, не правда ли?
Снова записанный смех, и Карза слабо улыбнулась, как и Мелква. Раз в какой-то неведомой студии смеются люди, что ж... это хоть как-то подсказывало, что тут смешно, а что нет. Так было проще — ведь они, по сути, подслушивали вполне приличную пьесу. Казалось, будто вокруг них сидят зрители, и вся затея становилась заметно уютнее. Раз другие смеются, значит, точно смешно. Хм, вот именно.
— Чудовищный кроссворд... Вижу, он займёт меня как минимум до четырёх, придётся забрать его с собой и доделать вечером. Терпеть не могу брать работу на дом, но... что ж, вы понимаете, долг зовёт.
Раскаты хохота.
И Карза тоже засмеялась.
Мелква уставилась на неё в лёгком потрясении. Та почти никогда не смеялась. Смех вышел высоковатым, стрекочущим — таким тропическая птица могла бы приманивать пару. Приятно было его слышать просто из-за обстоятельств, а не ради благозвучия. Обе согнулись почти под прямым углом и, широко раскрыв глаза, смотрели на машину перед собой, внимая комедии, которую та выдавала.
И Мелква ощутила лёгкую дрожь беспокойства.
...Мир и правда меняется, да?
А выражение лица Карзы говорило, что она чувствует это ещё острее. И чувствует уже давно.
* * *
Пока девочка жила в студиуме, город АЛЬД ИОМ изменился.
Когда-то он был царём городов. Бесспорным. Одиноким. Отстранённым. И совершенно, совершенно обособленным. Он стоял в своей долине — союз городов и посёлков под одним именем и восемью Дворами. В детстве Карза заучила считалку: «Кость, Сланец, Соль, Топор, / Мел, Кремень, Рог и Воск». Восемь Дворов. Её учили называть их ВО КА ТРИНЛАИК НАМ, на священном языке Двора Слоновой Кости. Все священные слова пишутся заглавными буквами — в детстве это казалось ей неописуемо смешным, в отрочестве несмешным, а в юности слегка завораживающим. Она чувствовала себя важной, зная хоть крупицу смысла, стоящего за ними, — языка Основателя, великого прародителя, многоокого мудреца, что повесил первые светильники и заложил первые камни, что размышлял над именами звёзд, пока с него не сошла кожа и он не смог омыть душу звёздным светом, что творил иглы мысли и танцевал в краях сновидений далеко за пределами человеческого взора.
Всю жизнь её окружали его слова. И лишь теперь она начинала их понимать.
За всё время, пока она росла от восьми до двадцати одного года, брата Яниса она видела лишь раз — короткое чаепитие в его кабинете, где он вручил ей горсть банкнот, которые она не знала, куда потратить, по-мужски хлопнул по спине так, что она споткнулась, и смутно одобрительно пророкотал что-то, когда она рассказала о планах на будущее и прошлых достижениях. Она освоила тривиум — риторику, логику и грамматику. Затем, с изящной неизбежностью, квадривиум — арифметику, богословие, языки и механику. Искусства ей, разумеется, были недоступны. Ей запрещалось изучать священный язык Основателя — только бесчисленные наречия Дворов: рокочущую, глубоко чуждую речь Двора Рога и напевные, скрежещущие звуки Двора Топора. Сланец и Слоновая Кость равно оставались для неё под запретом — слишком святые, слишком благоговейные. И каждое утро в лекционном зале, где сиденья сочились пылью, а стены потели странной смолой, она видела надпись: КУЗ АКСАКСАКСА УКЛОН. Священные слова. Ей точно так же была запрещена теургия, наука-которая-не-совсем-наука... но она изучала обращение с терралябией и надлежащие формы обращения к теургу. Она слышала о священной геометрии — и больше ничего о теургии, если только не решит посвятить себя ей. Богословие она изучила до третьей степени — из семнадцати (семнадцать — самое святое число). Потому в семнадцать она пила горький кофе и носила на груди металлический глаз — закрытый, естественно.
В семнадцать она стала женщиной и получила имя перед сверстниками.
А в восемнадцать её нарекли и признали те, кто выше.
В восемнадцать её привели в запечатанный зал. Она ещё не оправилась после обрядов женственности и священных проколов и стояла, глядя на троих старейшин. Зал был тёмен и душен, из металлических решёток в полу струился благовонный дым, воздух пропитался корицей и лакрицей. На стене напротив виднелось огромное резное изображение Основателя: он изогнулся в Шестом Искривлении Мысли-Движения, творя иглу из своих дум и танцуя на спине змея, который словно извивался и трепетал, хоть и был высечен из камня. Этого зала она не знала — ни по временам беспризорничества, ни по годам учёбы. Каждый при Дворе бывал здесь однажды. Очень немногие бывали дважды. Карза в глубине души знала, что никогда не забудет этот запах. От него ей вспоминались богатые рынки... но теперь, говорили, пряности возили целыми поездами. И даже нищие могли позволить себе курить благовония по углам своих лачуг. Реальность вторгалась в её разум, как игла, сотворённая из мысли, как серебристая вещица, которой изящно поводил Основатель на стене перед ней. Мысль улетучилась, когда зазвенел колокол и старейшины, облачённые в серое и серебряное, поднялись с каменных кресел. На их дряблых, точно индюшачьи бородки, шеях висели пузырьки с мерцающей буро-золотой жидкостью, в которой, казалось, кишели крошечные формы жизни.
Пора.
Обряд отбора. Перейти от детства к женственности может любая, если только не боится крови до одури. Перейти от ученицы к учёной... это труднее. Гораздо, гораздо труднее. На ней была белая рубаха; её заставили лечь на каменный стол, на живот положили тяжёлый груз, глаза завязали тканью. Основатель изрёк величайшие истины на последнем вздохе — в последнем вздохе собраны все прочие вздохи, таково учение, которое она усвоила, постигая богословие Слоновой Кости. Это остаток самости, учил Основатель. В нём всё — малое, великое, ничтожнейшее и определяющее; это совокупность существования, и ничто не может с ним сравниться. «Блаженны бездыханные»
— так гласила часть единственного стиха учения, который ей дозволялось прочесть на языке оригинала. И вот её придавили грузом и начали допрашивать, и с её губ могла слетать лишь правда. Глаза её под повязкой оставались пронзительными. Чуть ли не прожигали ткань.
По какому праву она притязает на звание учёной Слоновой Кости?
Она образованна и грамотна, она знает внешние учения Основателя, она произносит тот единственный стих священного языка, который ей дозволено знать. Она достигла нужного возраста, и она умна. Её голос резко прозвучал в темноте. В ней шевельнулось что-то от прежнего грызущего чувства, прежней жажды выживания и безопасности. Она помнила тепло отцовского кабинета и почтительные взгляды его секретарей. Она хотела себе такое же место, где можно свернуться клубком и перестать существовать для мира. Ничего этого она, разумеется, вслух не сказала. Земные желания здесь ничто. Тех, кто их высказывает, изгоняют. Она чувствовала себя... немного нечестной. Мелква натаскивала её к этим обрядам, хотя они должны были оставаться строжайшей тайной. Рассказала про груз, про то, как привыкнуть к холодному камню под спиной, что говорить и о чём молчать. Теперь та была занята сильнее — виделись они лишь раз в месяц. И Карза по-прежнему ощущала лёгкие уколы нежности, когда думала о ней, о её старой келье с люстрой из корней и о том, как они смеялись над новейшими комедиями по театрофону.
И каковы её устремления при Дворе?
Это она знала, затвердила эти строки снова и снова. Получать образование и, в свою очередь, давать его. Исполнять святую миссию Схоластической Проповеди, заповеданную Основателем. То есть постигать вселенную логическим выводом, возводить системы разумности, которые однажды смогут приблизиться к всеобъемлющей теории реальности. Объединить все области — философию, натурфилософию, богословие, математику (она чуть не сболтнула «литературу», но старшим это слово было не по душе: литература — удел скучающих секретарш, которым хочется, чтобы драмы были записаны на бумаге и не приходилось ждать вечерних передач) и теургию. Объединить все Дворы и народы. Она исповедовала верность учению Слоновой Кости о том, что АЛЬД ИОМ — ось бытия, вокруг которой вращается мир. Арена, на которой разрешатся все споры и раздоры. Третья Земля, превыше обыденной Первой или лунной Второй. Лишь Третья Земля АЛЬД ИОМ по-настоящему важна — остальные существуют лишь затем, чтобы подтверждать и поддерживать Третью. Вот так: процитировать священные труды, процитировать Основателя, а затем подчеркнуть значение города. Слишком многие теперь смотрели наружу, слишком много говорили о чужеземных королевствах, республиках и новых технологиях. Старейшины переглянулись с непроницаемыми лицами. Тревога заворочалась у неё в животе, как изголодавшийся ленточный червь.
И что именно она стала бы изучать?
Антропологию и лингвистику. Мир за пределами. Это изучал её отец, и она хотела пойти по его стопам... но об этом промолчала. Отца у неё ведь не было. Вместо этого она объявила трём старейшинам — груз сжимал её голос до сдавленного хрипа, — что хочет узнать, как другие культуры находили решения тех же задач, как это можно применить для процветания АЛЬД ИОМ, как исследовать человеческое «я» через множество его проявлений. Лингвистика — лишь ключ к более полному пониманию культур в сочетании с антропологией. АЛЬД ИОМ расположен в земном раю — но другим не так повезло. Как они приспособились к своей среде? Где преуспели, где потерпели неудачу? Как разные Дворы АЛЬД ИОМ подходили к одним и тем же вопросам жизни в этой чудесной стране, и что можно к этому добавить или убавить, чтобы стало лучше? Все искусства должны служить великому замыслу — таково повеление Основателя. Ничто не изучается ради самого себя. У всего должна быть цель. И свою она облекла в выражения, которые старейшины нашли очень, очень, очень привлекательными.
Их голоса ничего не выдали — ни намёка на одобрение, ни признака того, что они видят насквозь её отточенную речь. Знали ли они, что она занималась с Мелквой? Подозревали ли? Перед глазами у неё заплясали чёрные точки — тяжесть выдавливала из неё воздух. Ей нужно было дышать. Не будут же они продолжать, пока она не потеряет сознание? Сама мысль о беспамятстве вызывала у неё тошноту. Это утрата контроля, утрата воли, утрата защиты. Груз вынуждал её лежать распластавшись, и ей до боли — так, как не хотелось уже много лет, — возжелалось свернуться в тугой защитный клубок, куда ничто не дотянется. Прозвучал последний вопрос. Он был длинным, и в тоне спрашивающего горела пытливость инквизитора.
Посвятит ли она себя? Обещает ли быть целомудренной и добродетельной? Повиноваться учению Двора всем сердцем — сердцем, которое сейчас неистово билось под металлическим грузом, отчаянно требуя воздуха, — и следовать учению до самой смерти? Исполнять повеления?
Её голос, сдавленный и слабый, всё же сорвался на крик. В нём звенела страсть — она верила каждому слову. Внешний мир гнил от странности и дикости, а Двор хранил одинокое прекрасное бытие. Выбора, по сути, не было.
Всем, что у неё есть, она будет повиноваться.
Тишина.
Её руки сжимали что-то невидимое, боясь отпустить.
Глаза слезились.
А мгновение спустя с неё сняли груз, приложили к губам ключ и велели уйти. Вместе с другими новыми учёными она жгла свою рубаху в одном из дворов и смотрела в угли глубокими карими глазами, неуверенно кривя губы. Она никогда не думала, что зайдёт так далеко. Пламя высоко вздымалось в ночь, другие учёные обхватывали себя руками от холода. Мир казался странным. Их предшественники сжигали рубахи в тишине, а теперь... теперь они слышали грохот прибывающих поездов, и мир больше не был каким-то далёким, затянутым туманом местом, не имеющим отношения к их существованию. Из кабинетов засидевшихся допоздна секретарей доносился стрекот пишущих машинок. И Карза впервые за много лет почувствовала глубокую неуверенность. Грудь её покрывали синяки от груза, шрамы обряда женственности всё ещё ныли, а на холоде саднило ещё сильнее. Она сделала это — она стала учёной. Понадобилось всего десять лет. А ещё через несколько лет... она будет готова отправиться в путь. Ей всё ещё казалось, что она должна жевать коку и прятаться под мостом, но вот она здесь — в одежде, слишком дорогой, чтобы чувствовать себя в ней уютно, и единственный стимулятор, который она себе позволяла, — сигариллы, купленные у поездов, что обрушили современность волной на их безмолвную обитель. В воздухе витали чудные названия — коллеги обсуждали, куда хотели бы отправиться с одной из дипломатических миссий, если выпадет шанс.
Кто-то говорил, что хочет в Фиделиж, в Апо, в Херксиэль и во все прочие диковинные края, которые вдруг стали чем-то большим, нежели смутные слухи, приносимые торговцами и сомнительными путешественниками. Говорили о войне, которая никак не касалась её жизни, — и слава за это Основателю. Живой латунный город далеко на востоке; страна, выстроенная на всё ещё дышащей туше огромного морского чудища, мутанта, поднятого из глубин... и другие диковины помельче, которые всё же немного занимали её ум. Город тридцати семи башен — древнейших строений на свете; распутные мужчины и женщины, что живут в лесах и пьют вечную молодость из окованных железом котлов; горы столь страшные и враждебные, что ни один человек ещё не переходил их вершин; города воинственные, города искусств, города промышленные, города религиозные... города со своими историями, именами и богами. Мир стал больше.
Она не вполне понимала, хорошо это или нет.
Над головой высились её родные, любимые Рудрикские горы в снежных шапках. Она прошептала молитву тем, кто, как она до сих пор верила, жил там наверху, — богам, что смотрели вниз и судили. Снег мерцал... и ей чудилось, будто они смотрят на неё, а глаза их блестят любопытством. Может, даже гордостью — но то были бы пустые фантазии, а она сейчас не могла позволить себе такого... легкомыслия.
Карза смотрела на догорающие остатки своей прежней жизни... и пыталась улыбнуться, присоединиться к остальным. Все заставляли себя веселиться, даже если тревожились о будущем. Говорили об университетах за пределами АЛЬД ИОМ, о науке и знаниях, которые до них ещё не дошли. Центральные башни Двора Слоновой Кости казались такими... маленькими рядом с нависавшими над ними тёмными горами. Раньше она думала, что это место настолько совершенно и уединённо, что о существовании мира можно забыть, но... мир не забыл о Дворе, как бы сам Двор ни старался забыть обо всём остальном. Стены казались тонкими, и за ними слышались голоса — мирян, толкующих о мирских делах. Карза обхватила себя за плечи, неуверенная, выдавливая смешок, когда кто-то из коллег отпускал шутку. Основатель, как же хотелось сейчас затянуться табачком... Остальные, похоже, подумывали стянуть бренди у кого-нибудь из старших учёных, но будущее давило на них со всей зловещей неотвратимостью тех грузов, что оставили синяки у них на груди.
Она здесь. Она победила. Она добилась своего. Больше никакой коки и краденой еды, никакой жизни на крышах и охоты за птичьими гнёздами, в которых, может быть, найдётся пара яиц. Зубы заныли при воспоминании о налипшем сыром желтке, о скорлупе, застревавшей между ними, когда она раз за разом набивала живот, готовя речи для Яниса, чтобы убедить его забрать её с улицы в тепло и надёжность Двора. Она сделала это — стала младшей учёной, неотъемлемой частью Двора Слоновой Кости. Яркой юной особой, которая может тихо сиять до конца своих дней в мечтательном созерцании. Именно то, чего она хотела: тихий кабинет, несколько секретарей и регулярные обеды. Уединение от АЛЬД ИОМ. Она сделала всё, чего хотела.
Ведь так?
Время в каком-то смысле неслось вперёд.
* * *
И Карза глубоко вдохнула, чувствуя, как холод врывается в измученные лёгкие, расправляет ушибленные рёбра, покалывает по краям шрамов зрелости. Её... её взгляд на мир только что изменился. Она это чувствовала. Она... преуспела. Даже если теперь она оступится, её просто понизят до секретарши или, того хуже, до наставницы в студиуме. С ней всё будет хорошо. Она в безопасности. Она облизнула губы и подивилась, как могла так долго молчать. Теперь она в безопасности. В чудесной, безупречной безопасности. И более того — успешна. Уважаема. Остальные шутили с ней как с равной, и Карза улыбнулась. Часть её звериных повадок просто... исчезла, будто их и не бывало. Карза стала сущностью, длящейся во времени, — не щепкой, плывущей на гребне настоящего, а чем-то, что существует в прошлом, настоящем и будущем. Историей, а не слепой амёбой, что карабкается от секунды к секунде, никогда не оглядываясь назад и в ужасе боясь заглянуть вперёд, дабы не потерять опору на волне под собой. Она была жива.
Карза улыбнулась... и поприветствовала то, что вот-вот должно было на неё обрушиться.
— Передайте кто-нибудь бренди, у меня в горле пересохло...
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…