Глава 1. Глава первая
Двор Слоновой Кости был запечатан, как банковское хранилище, тих, как могила, и пылен, как пустыня. Если бы его покинули, большинство людей даже не заметили бы перемен. Те же ворота так и остались бы закрытыми: учёные ходили другими путями, щурясь от долгого сидения в полумраке, с пальцами, скрюченными от однообразных движений — записывать да перелистывать страницы. Никто из них не пользовался главным входом, так что он вполне мог оказаться просто куском декоративной стены. Пишущих машинок тогда ещё не изобрели, и толстые стены глушили слабое поскрипывание перьев по плотной кремовой бумаге — перьев, прокладывавших чёрные чернильные реки размашистых слов и замысловатых схем. Книготорговцы не заметили бы: во Дворе Слоновой Кости имелись все известные городу книги, кроме разве что самых тайных текстов. Книги здесь не покупали — их заказывали. Печатников не нанимали — печатные станки строили сами. Даже пивные не заметили бы, что Двор опустел. Студенты приходили туда под покровом темноты (как и все), снимали всё, что выдавало в них учёных (отчего выглядели как все), и в целом держались особняком (короче говоря, как любой другой пьяница в городе). Это было до одури важное место, приковывавшее внимание всех прочих дворов, стоило ему подать голос... но в своём квартале оно оставалось безмолвным ничем, о котором почти никто не вспоминал. Осколок золотого забвения посреди кишащих людьми городских улиц.
И сам Двор относился к себе примерно так же. Если бы внешний мир перестал существовать, все учёные разом подняли бы головы, хмыкнули бы от внезапной тишины и вернулись к работе. По крайней мере, пока не начали бы голодать или пока не кончились бы чай и мёд — смотря что наступит раньше. Они любили свои пыльные коридоры, свои огромные библиотеки и свой покой. Двор был громадой, устремлённой ввысь: здание за зданием нарастали друг на друге, как муравейник, и было в нём что-то от зиккурата. Что-то честолюбивое, взмывающее... и неуклюжее. Да, это было восхождение, но восхождение извилистое. Двор был высок, но к своим высотам шёл прогулочным шагом. Никогда не бежал. И ничего нельзя было надстроить, пока то, что внизу, не было закончено, расширено и доведено до совершенства. Центральные части тянулись высоко-высоко-высоко... подвалы уходили глубоко-глубоко-глубоко... а лабиринты ниш, кабинетов, библиотек и лабораторий раскидывались широко-широко, ох как широко. Здесь можно было потеряться на несколько дней, если захочется. Некоторые и терялись. А внешний мир ничего об этом не знал. Ровным счётом ничего. Точно так же, как Двор Слоновой Кости предпочитал знать о внешнем мире лишь то, что считал важным, — то есть совсем немного, и это немногое было восхитительно утончённым и крайне необходимым. Обособленный, тихий, пыльный, погружённый в науку... отгороженный стеной от мира снаружи.
Такое положение дел вполне устраивало тех, кто находился по обе стороны этой стены.
Но изредка что-то нарушало этот покой. Что-то проникало сквозь завесу, отделявшую золотую пустоту от внешнего мира, и приносило с собой тень тревоги. Во Дворе Слоновой Кости тревогу не любили. Она расползалась среди учёных, как чума: нервное постукивание пером разносилось по безмолвной библиотеке и понемногу втягивало остальных в свой взволнованный ритм. Смешок секретарши, прозвучавший чуть выше, чем следовало, вызывал череду визгливых хихиканий у прочих работниц скриптория — это, конечно, ещё до машинописных бюро. Потом хихиканье едва можно будет расслышать за стуком и щёлканьем хорошо смазанных и нещадно эксплуатируемых клавиш. Весть о гостье разнеслась через эти смешки — волной покатилась по пыльным залам и пустым дворикам, к стеллажам с книгами в кожаных переплётах, уходившим под тёмные тяжёлые своды, в странные комнаты, не имевшие никакого видимого назначения, кроме самого своего существования. Даже в часто забываемой Синей Комнате, где не было почти ничего, кроме множества фресок в синих тонах, одинокий смотритель уловил в воздухе нечто странное, плотнее запахнул тяжёлую куртку и пробормотал, что мир уже не тот, что прежде.
Во Дворе что-то двигалось.
Что-то, чему здесь было не место.
Учёные уже который день жаловались на всевозможные странные звуки, и все жалобы сходились в одном — на крыше. Само по себе это было не так уж необычно. Там жили птицы, как птицам и свойственно. Но это было тяжелее. Иногда туда забредали крупные звери, и кому-то приходилось лезть наверх и спихивать их. Но это было легче. Пугливее — но не так пугливо, как грызун или голубь. Смелее — но не так смело, как какая-нибудь бродячая тварь, спустившаяся с гор, что окружали Двор и весь город АЛЬД ИОМ. Оно находилось в той жутковатой середине, где таится неопределённость, а в неопределённости — возможность, а в возможности — угроза. Там, наверху, было что-то, чему там быть не полагалось. Царапанье и шаги, сопение, жевание, лёгкое дыхание и время от времени звуки не вполне звериные. Учёные об этом особо не говорили. А вот секретарши говорили. Они вообще любили поболтать о таком — а в те дни, когда пишущие машинки ещё не стали обычным делом, это было проще: перекрикивать скрип перьев легче, чем лязг механизмов, как их ни смазывай. И у них, похоже, складывалась догадка.
Человек.
Может быть, ребёнок.
Свидетельства множились и стали предметом немалых пересудов в скрипториях, обслуживавших многочисленных учёных: там переписывали их заметки, писали за них письма и вообще сглаживали досадные житейские хлопоты, чтобы мысль текла беспрепятственно. По той же причине учёные, собственно, никогда и не женились. Если тебе приходится думать об обеде с женой или мужем, если у тебя (упаси Основатель) есть дети... ну, в таких условиях никто философствовать не сможет. Разве что заядлые нигилисты-мизантропы. А Двор Слоновой Кости гордился многообразием мнений — целая коллегия нигилистов была бы попросту несчастна. Так или иначе, в этих скрипториях, занятых смазыванием умственных шестерёнок, ходили слухи о ребёнке на крыше. Или о чём-то, что охотится за первенцами, — что казалось не самым удачным выбором в месте, где обычно соблюдалось весьма строгое учёное безбрачие.
Тем не менее свидетельства копились. И секретарши сплетничали.
Учёный жаловался, что часть его еды пропадает, прежде чем он успевает её съесть.
Секретарша возмущалась, как быстро пустеет самовар скриптория.
Ночной стражник досадовал, что слишком часто вздрагивает.
Сначала звуки.
Потом — видения.
Жилистая фигурка, исчезающая в окне и карабкающаяся по кирпичной кладке, как слегка неловкий паук — паук с куском кекса в зубах.
Нечто призрачное, подозрительно часто ошивавшееся возле одной из трапезных, — замеченное лишь как пристальный карий глаз в окне. Но стоило встретиться с ним взглядом... оно исчезало.
А потом повар проснулся и увидел, как одну из жестянок со свежим печеньем разоряет нечто, при самом снисходительном взгляде напоминавшее человеческого ребёнка.
Свидетельство подтвердилось.
Это было всё равно что охотиться за чёртовым снежным человеком. Вечно тени, очертания, смутные догадки — и ничего твёрдого, ничего конкретного. Но одна младшая секретарша, Алла, то и дело подолгу обсуждала этот вопрос с несколькими другими младшими — в основном новенькими девушками, только что вышедшими из студиума, где их сочли недостаточно сведущими, чтобы идти в учёные. Зато они умели читать и писать, привыкли к тому, чего хотят учёные, и выказали кое-какой ум. Самые безнадёжные становились уборщиками или поварами, кто получше — секретарями, а дальше шли учёные. Дети всех, кто жил при Дворе, поступали в студиум, и так Двор обеспечивал себя сам, не слишком часто снисходя до внешнего мира. Их это устраивало: низшим чинам нередко нечем было заняться, кроме как рожать детей, зная, что Двор о них позаботится. Ну и учёные могли позволить себе немного запретной любви на стороне — лишь бы плоды её без лишних церемоний отправлялись в студиум и никто не прознал, кто чей родитель. Так вот. Алла, стройная брюнетка с косящим глазом и осанкой пианистки, беседовала с несколькими другими секретаршами, подробно пересказывая всё, что видели. Одна из них, Мелква, принимала эту тему близко к сердцу — питала слабость к малышне, как думалось Алле.
— Ну, она молоденькая, это я вам скажу.
Одна из секретарш рассмеялась.
— Правда? А с чего ты так уверена, что это она? Говорят, на этом существе столько грязи, что никто толком не знает...
— Она, уверяю тебя. Точно. Слышали, как она взвизгнула, когда наступила там наверху на острую черепицу.
Мелква ахнула и в ужасе прижала ладони к губам. Ох, иногда она бывала чересчур чувствительной. Алла продолжала:
— Молоденькая, это я знаю точно. Тощая, как проволока, девчонка, совсем юная, живёт на крыше. И вид у неё, говорят, тот ещё. Пальцы все в крови — цепляется за черепицу, ноги в синяках и обгорели на солнце, а глаза... ну, говорят, взгляд у неё тяжёлый, и выглядит она как какой-нибудь бывалый вояка — будто ей полагается рычать, зажав в зубах сигарету, сигариллу или что там нынче курит молодёжь.
Снова смех, и кто-то перебил её, не дав пуститься в обличительную речь о том, что курит молодёжь вместо доброй честной трубки.
— Похоже, и впрямь та ещё.
Голос Мелквы был тих.
— ...она ведь не... сильно поранилась?
Алла раздражённо взглянула на неё одним глазом — другой, разумеется, смотрел совсем в другую сторону.
— Она ребёнок, а дети заживают от чего угодно, они как морские звёзды.
Мелква уставилась на её косящий глаз.
— Замолчи.
— Я же не говорила...
— Она маленькая девочка на крыше, которая выглядит как грязный зверёк, вот и всё. И вот что я тебе скажу — я её видела.
Все замолчали.
— Я её видела. Она таскала еду у моего господина, пока он ходил за книгой. От неё несло плесенью — это первое, что я заметила. Одежда пропахла плесенью, вся в птичьем помёте... в основном просто лохмотья, и вместо обуви — опять же лохмотья. А ещё она горбилась. Горбилась, будто боялась, что это я у неё что-то украду. А глаза... право, учёные и понятия не имеют, как их описать. Она выглядела так, будто откусит мне нос, если я посмею подойти, я думала, она на меня зашипит. А лохмотья... судя по пыли и ткани, она, похоже, таскала обрывки из старых гардеробных. Повезло, что её за этим никто не поймал, а то всыпали бы ей по первое число... словом, она посмотрела на меня, моргнула огромными карими глазами и унеслась, как вспугнутый зверёк, со всей прытью, на какую было способно её исхудалое тельце.
Невысокая секретарша с мышиного цвета волосами и крысиным личиком пожала плечами.
— Не о чем беспокоиться. Я уже который день держу под столом дубинку. Либо она помрёт, либо уберётся, либо её уберут, крысёныша этакого. Как получится, честное слово. Она лезет на крышу — если свалится, сама виновата. Никто ведь не сочувствует тому, кто нарочно хватает раскалённый уголь, а потом удивляется, что рука обгорела дочерна.
Мелква посмотрела на неё в немом ужасе. Алла же с привычной лёгкостью пресекала любые попытки её перебить — секретарш было много, и эту историю она рассказывала уже не раз.
— Ах, но это ещё не всё. Видите ли, она похожа на беспризорницу. Не на обычную попрошайку, а на закалённую уличную шпану. Наверняка уже человека убила, я уверена.
Мелква подняла руку и тихо, робко спросила:
— ...как ты это поняла?
Алла обрадовалась вопросу, а разговор тем временем привлёк в её маленький кружок пьющих чай секретарш ещё нескольких слушательниц.
— Ну. У неё такой вид, понимаете... помните, мне пришлось идти покупать моему господину средство для аппетита? Так вот, поздно вечером я шла по скверным улицам и уж поверьте, насмотрелась на всяких типов. И у этой девчонки вид как у одного из тех громил. Зубы, понимаете. Зубы. Желтоватые, конечно, но с глубокими бурыми пятнами.
Пустые взгляды.
— Она жуёт коку, бестолочи. Её жуёт чернь, когда не может позволить себе ничего получше. Набиваешь щёки, как белка, и жуёшь себе. Пятна на зубах остаются ужасные, особенно от того сорта, что растёт в предгорьях, но, говорят, она дарит блаженство — превращает их в полных идиотов. А сидеть на крыше в такую погоду... ну, девчонка определённо производит впечатление идиотки, это я вам скажу. Так что она жуёт коку, и в глазах у неё мерзкий огонёк. Зверёныш.
Пожилая секретарша негромко пробормотала:
— А откуда она?
Алла помолчала, взвешивая ответ. Остальные с интересом подались вперёд.
— Какой-то... отброс из другого двора, я уверена. Не могу точно сказать, какого. У неё этот поджарый, обветренный вид, но не знаю, то ли оттого, что она беспризорница, жующая коку, то ли потому, что она из Двора Рога, — хотя глаза не те, слишком большие. Цвет, правда, подходящий. И кстати о цвете — мне показалось, что под грязью кожа у неё смуглая, такого оттенка, какой порой бывает у уроженцев Двора Топора. И это было бы логично: трущобы Топора порождают какого-то крысёныша, который карабкается по нашим водостокам и ворует нашу еду. Они там уже почти не следят за своими зданиями, неудивительно, что столько нищих сбегает в нашу сторону, они и настоящих-то горожан едва содержат, — а нищие всегда первыми бегут, когда дела идут плохо, у них на такое чутьё. Так или иначе, нам следует поставить кого-нибудь наверху...
Пожилая секретарша снова мягко перебила её:
— Только эти два?
Алла сверкнула глазами.
— Да. Таково моё мнение. Сомневаюсь, что она из какого-то другого двора. Так вот, я тут говорила с...
Но большинство уже потеряло интерес. У Аллы были сведения, но сама она их не особенно занимала — слишком уж любила слушать себя. Они разбрелись, Мелква в том числе, ломая голову над тем, кто эта беспризорница, зачем она здесь и... ну, честно говоря, как от неё избавиться. От беспризорников лучше держаться подальше. Подать им милостыню — пожалуйста, но пускать их на крышу казалось верным путём к беде для всех причастных. Особенно для самой беспризорницы. И для того бедолаги, что окажется под ней, когда она свалится. Не то чтобы только это их и волновало — бессердечными чудовищами они не были, — но приходилось учитывать, что если беспризорница упадёт на кого-то из своих, это будет мёртвый безымянный ребёнок и мёртвый кто-то-кого-они-на-самом-деле-знали-и-возможно-любили. А в конечном счёте выбирать придётся второго. По крайней мере, так они оправдывались перед собой.
А через несколько дней — ещё несколько дней почти-встреч и приглушённых шагов —
ребёнок вошёл внутрь.
Открыто.
Все ждали, что она свалится, сбежит...
Никто не ожидал, что она попытается заговорить.
Никто не знал, откуда она вошла, но, похоже, пришла она с определённой целью. Она решительно шагала по пыльным коридорам, воняя плесенью, с теми самыми бурыми зубами, которые описывала Алла. Её не прельщала еда. Не прельщали и гардеробные. Ни деньги, ни выпивка — ничто из того, что обычно манит беспризорника в таком месте. Она была так сосредоточена, что ей удалось невероятное: её никто не остановил.
...впрочем, начинался напряжённый день. Большинство работало и попросту не обращало внимания на лёгкие шаги в коридорах за дверями кабинетов.
Её дерзкий путь закончился у двери брата Яниса, видного учёного Двора — настолько видного, что в подчинении у него было четыре секретарши вместо привычных одной-двух. Означенные секретарши молча глазели на неё из-за своих шатких столов, которые стучали и скрипели, словно живые, на чёрно-белом шахматном каменном полу. Скрипторий у них был старый: краска облупилась по углам, пол испещряли мелкие изъяны, а единственная картина изображала несчастного вида женщину с обнажённой грудью, молящуюся в тесной убогой комнатке. Задумывалась она как вдохновляющая, или возвышающая, или ещё какая-нибудь «-ающая». Удручающая. Раздражающая. Как бы то ни было, самыми новыми вещами в комнате были самовар с самым крепким чаем, какой секретаршам удавалось заварить из выделенной Янисом заварки, и надпись над дверью. Её ритуально обновляли каждый год: золото из букв бережно извлекали, резьбу заостряли и очищали, а затем вкладывали новое золото. Все остатки хранились в громадной древней урне в одном из двориков согласно какому-то закону, записанному в какой-то старой книге на каком-то старом наречии, которое по-настоящему понимали лишь какие-то старые наставники. И теперь девочка стояла под надписью и смотрела вверх, и на её чумазом лице было ясно написано непонимание.
КУЗ АКСАКСАКСА УКЛОН.
Священные слова основателя — того, кто написал основополагающие документы Двора Слоновой Кости и чьи слова вбивали в головы учёным, допущенным к их заучиванию. Знать смысл надписи позволялось только учёным — только им. Больше никому. Секретарши переглядывались, пытаясь сообразить, что делать. Сюда никто не приходил, дети уж точно, а беспризорники и подавно. Такого ещё не случалось, а чая они выпили недостаточно, чтобы всерьёз задуматься, как с этим быть. Девочка выглядела полудикой. Подходить к ней никому не хотелось. Спутанные каштановые волосы были подвязаны свободной тряпицей, лицо — широкое от природы и осунувшееся от голода, а глаза горели чувством, которое никому не хотелось называть.
Она подошла к двери.
И единственной мучительно худой рукой постучала.
Тишина.
Одна из секретарш нервно хихикнула, и смешок разошёлся по комнате. Просто инстинкт. Никому из них не было ни капельки смешно. Как и девочке, которая отказывалась на них смотреть и стояла, высоко вздёрнув острый подбородок и сжав кулаки.
За дверью что-то зашуршало. Зашелестели бумаги. Между страниц вложили шёлковые закладки, чтобы не потерять место. И раздался голос, охрипший от долгого молчания:
— ...да? Что такое?
Девочка помедлила... и постучала снова. Громче. Голос заворчал, и в проёме неспешно возникла крепкая фигура брата Яниса. Он не был толстым — скорее крепким, и, не утруждая себя физическими упражнениями (если не считать таскания книг и чайников), попросту раздался вширь. Поэтому он с лёгкостью заполнял дверной проём и смотрел сверху вниз измученными карими глазами на стоявшего перед ним ребёнка. Учёная мантия колыхалась чуть выше колен, а лицо подёргивалось, не в силах выбрать, какое выражение принять. Яростные карие глаза девочки смотрели прямо на него. И её голос прозвенел — чистый, как колокол, и вдвое пронзительнее:
— Вы мой отец.
Янис моргнул.
— ...прошу прощения?
— Вы мой отец.
Она порылась в карманах и вытащила смятый лист бумаги — дорогой, исписанной изящным почерком дорогими чернилами. Единственным дешёвым в нём была рука, что держала его на весу. Она трясла им у него перед лицом, словно талисманом: читать она явно не умела, и для неё бумага, вероятно, была чем-то вроде волшебного амулета. Он попытался проследить за листком и потянулся к нему своей большой рукой — она отдёрнула бумагу, тихонько зашипев сквозь зубы.
— Вы мой отец. Мама так сказала. У неё есть документы.
Она гордо вскинула подбородок. В этом... было что-то смутно знакомое. Возможно. Секретарши переглянулись, слишком взволнованные даже для того, чтобы хихикать.
Янис снова моргнул. К такому дню он готов не был.
— ...послушайте, юная леди, я не совсем понимаю, что вы...
Её голос зазвучал выше и громче, и все присутствующие поморщились от его силы.
— Вы мой отец! Мою маму зовут Тимла во Анка, мне восемь лет, мама сказала, что вы любили её, когда были студентом, а она работала подавальщицей в пивной, а меня зовут Карза, и я пришла, чтобы...
Янис рванулся вперёд, от медлительности не осталось и следа. По мере того как он приходил в себя, он словно подобрался, сжался, и в глазах его забурлила привычная сообразительность... и немалая доля паники. Он схватил девчонку за запястье и втащил внутрь. Дверь захлопнулась, и до секретарш донёсся лишь приглушённый рокот: Янис рычал на девчонку так тихо, как только мог, не переходя на обычную речь. Что-то вроде «слушай сюда, чёртова маленькая дурочка, отдай-ка мне эти бумаги, и...». Договорить он не успел. Девчонка завопила в ответ, и громче. Вот это они расслышали отчётливо. Снова и снова: «ты мой отец, мама так сказала!», «посмотри мои бумаги, посмотри же!» и «мама умерла от зимней лихорадки и велела мне идти к тебе». Снова, и снова, и снова — одно и то же, с детским упрямством. Секретарши молча собрались у самовара и налили себе чаю покрепче, почти не разбавляя. Они тихо прихлёбывали и старались не замечать происходящего. Одна из них, самая младшая, сказала остальным, что слышала об этой беспризорнице от Аллы из соседнего кабинета. Старшая шикнула на неё и сказала, что если хоть одна из них вздумает кому-нибудь рассказать об этой маленькой стычке, она лично позаботится о том, чтобы болтушку больше никогда не нашли.
Она была секретаршей старой закалки, и в конторе её прозвали Матушкой. Она была матерью для остальных и матерью для Яниса — вечно хлопотала вокруг него и предугадывала его решения. Да, ему нужна чистая мантия. Да, перед уходом ему нужно выпить воды. Да, туфли ему уже чистят, это давно предусмотрено. И опекала она его как защитница: мир снаружи не для учёных, он уродлив, грязен и полон невежества. А частью этой обособленности было безбрачие. И Янис не был исключением.
Хотя... что ж, очевидно, был, и ещё каким.
Потому что разговор за дверью определённо не закончился словами «и не вздумай пичкать этой чёртовой историей кого-нибудь ещё». Он вообще не заканчивался. Настало время обеда. На узкий столик у двери поставили тарелку — на одного. Постучали. Ничего. Секретарши переглянулись. Ни воплей, ни рёва. Либо эти двое убили друг друга, либо один убил другого и теперь удирал, либо — что хуже всего — они разговаривали.
Секундой позже одна из секретарш, самая младшая, просеменила от своего стола — тапочки скользили по плиточному полу едва ли громче шёпота, — чтобы положить рядом с обедом горстку печенья. И, подумав секунду, поставить стакан молока. Остальные уставились на неё, а Матушка метнула гневный взгляд. Их никогда не кормят: накормишь — останутся. А это было бы неправильно. Шли часы. Двор был тяжеловесным местом, полным тёмных углов, а новшества приживались медленно — секретарши слышали о каких-то любопытных осветительных устройствах в кабинетах повыше, но у них... у них были масляные лампы. Жирный свет, при котором бумаги едва удавалось разобрать. Письма другим учёным, которые нужно было переписать начисто, научные ответы, требовавшие вычитки и аккуратного копирования, заметки, которые надо было перевести из безумных каракулей в настоящий текст, чтобы раздать студентам... Обед так и не забрали, и младшая секретарша всё покусывала нижнюю губу, нервно поглядывая на дверь; её глаза почти терялись за толстыми стёклами очков. Такой свет постепенно испортил всем им зрение, и тяжёлые металлические окуляры стали почти обязательны. Стёкла ещё не научились толком шлифовать, а оправы были слишком тяжёлыми, и их приходилось ставить на маленькие подставки — похоже на микроскопы, которыми время от времени пользовались учёные, склонные к естественным наукам. Так они и сидели — целая лаборатория секретарш в пыльном скриптории — и работали.
А за дверью стояла тишина.
Прошло ещё несколько часов.
Наступила ночь.
По всем правилам пора было возвращаться в общежитие. Всё, что они собирались сделать за день, было сделано, ничего не осталось... и всё же они стояли вокруг самовара и подкидывали в центральную трубу щепочки растопки — что угодно, лишь бы вода оставалась горячей. Чай к этому времени превратился в смутный дух, цеплявшийся за пар, но они всё равно жадно пили. Что угодно, лишь бы взбодриться. Их щёлкающие, стучащие столы опустели — женщины жались друг к другу, спасаясь от зимнего холода. И наконец одна из них заговорила. Их было четверо: Матушка, старшая и самая учёная. Ларис, с зелёными глазами и грязно-каштановыми волосами, отчего казалось, будто её вылепили из ила со дна пруда. Керис, со слегка навыкате глазами, лёгким неправильным прикусом и чуть искривлёнными ушами, из-за чего она всегда выглядела немного не так. И самая младшая, Мелква, — ещё нескладная, ещё неловкая в казённом облачении, ещё с едва заметными, едва зажившими шрамами на скулах после обрядов посвящения во взрослую жизнь.
Мелква заговорила первой.
— ...мы же не можем просто оставить их там вдвоём, вдруг что-то случилось.
Матушка фыркнула.
— Дура. Работу мы сделали. Вы трое можете идти, а мне нужно проводить учёного в его покои и сообщить ему о срочных посланиях от коллег — как старшая, это моя забота. Вы больше не нужны. Идите спать и будьте полезны завтра, вместо того чтобы быть бесполезными и сегодня ночью, и завтра, потому что не выспались.
Но ничего не сделала, чтобы её приказ выполнили. Она была растеряна не меньше остальных. Ларис шмыгнула носом и кашлянула.
— Я, чёрт возьми, умираю с голоду, вот что. Не отказалась бы перекусить, если мы тут ещё надолго. Керис, сбегаешь?
Керис совсем не по-женски хмыкнула, что Матушка отметила неодобрительным цоканьем.
— Сама сходи. Я не голодная.
Ларис ощетинилась, готовая к ссоре... но тишина за дверью была сингулярностью, поглощавшей каждое их слово, и все фразы повисали в воздухе — чуть натянутые, чуть вымученные. Незаконченные во всех смыслах. Плечи её поникли, и она угрюмо провела пальцем по внутренней стенке чашки, соскабливая чайный налёт.
— ...ладно, ладно. Принесу бутербродов, если в столовой что-нибудь осталось.
Матушка снова фыркнула.
— Незачем.
Мелква встрепенулась.
— Возьми что-нибудь и для девочки, а? Она такая худенькая, и...
Матушка сверкнула глазами.
— Никакой девочки, насколько я понимаю, нет. Если девочка выйдет из этой двери, тогда о ней и подумаем. А до тех пор в моих расчётах её не существует. И я бы предпочла, чтобы так и оставалось.
— ...она выглядит полуголодной. Ларис, принеси ей хотя бы бутерброд.
Керис снова хмыкнула.
— Принеси ей косточку, она похожа на грызуна. Крысёныш какой-то, правда?
Ларис ухмыльнулась.
— Есть немного. Я уж думала, она мне лодыжки отгрызёт к чёртовой матери. Как думаете, у неё вши?
Попытки вернуть контроль над ситуацией, в которой они, по правде говоря, совершенно не разбирались. Все они были обученными секретаршами, пальцы их загрубели от многолетнего письма и переписывания... студиум нижнего двора был полон таких, как они. Дети уборщиков и мелких чиновников, принятых ко двору, которые не совсем дотянули до планки стипендии. Поэтому их научили грамоте и усадили за работу. В некоторых это взрастило несколько отчаянное чувство превосходства над внешним миром. Имея людей выше и людей ниже себя, они очень остро чувствовали, кто они такие и где стоят в великом порядке вещей. На одних это никак не сказалось. Других сделало параноиками, остро сознающими, насколько они слабы... и как глубоко могут пасть, если кому-то того захочется. Матушка была из таких. Керис и Ларис переняли насмешливые привычки, если не весь склад ума. А Мелква пробыла здесь слишком недолго, чтобы вообще понять, где оказалась. Она всё ещё нервно теребила свою форму, словно ожидая, что кто-нибудь попытается её отнять или учинит допрос — как она посмела надеть то, чего на самом деле недостойна. Но даже при всей своей робости...
— Не грубите, вы обе. Она выглядит так, будто несколько дней жила на крыше, Алла из соседнего кабинета говорила, что видела там кого-то. Наверняка продрогла чуть не до смерти, бедняжка. Ну же, принеси ей хотя бы...
Слова её оборвались.
Дверь открылась.
На пороге стоял Янис с непривычно торжественным лицом. Обычно он выглядел совсем мальчишкой — вечная юность от вечной учёбы и почти ничего больше. Впрочем, так выглядело большинство учёных. Забытый внешний мир не давал им никакого повода становиться закалёнными взрослыми, так что они вполне могли оставаться восторженными, мелочными и в чём-то почти невинными. Теперь же он выглядел... что ж, на свой возраст. Что было чертовски необычно. Девочка стояла рядом, всё так же сгорбившись, словно ожидала, что у неё вот-вот что-нибудь отнимут, и глаза её всё так же метались туда-сюда, как у напуганного зверька. Янис взял её за плечо и молча подтолкнул вперёд, под пристальные взгляды четырёх секретарш.
— Определите её в студиум, скажите, что я разрешил. И если хоть одна из вас скажет хоть слово о том, что здесь сегодня произошло...
Он не договорил. Угрожать было не в его натуре, и все это знали. Он слегка, криво улыбнулся, пытаясь выдать всё это за что-то лёгкое и обыденное. Такое ведь постоянно случается, верно? Иногда просто хочется дать совершенно случайной беспризорнице место в студиуме, где она сможет чего-то добиться, — в великом порядке вещей дело совершенно заурядное. Именно такое впечатление он и пытался создать. Получалось не очень: они видели пятна пота у него под мышками и красные полумесяцы, оставленные ногтями на мягких, натёртых пером ладонях. Напряжён, и напряжён давно. За его спиной, в кабинете, виднелись бумаги, которые принесла девчонка, — наверняка их скоро сожгут. Ну да, она всё-таки ребёнок, а дети глупы. Секретарши моргнули, почти в унисон. Даже Матушка не вполне ожидала такого исхода.
— ...сэр?
— Ну же, Матушка, определите её к остальным. И не поднимайте особого шума.
— ...но ведь... нужно оформить бумаги, регистрировать её как сироту? Если да, то придётся составить характеристику, и...
Янис отвернулся, не обращая на неё внимания, и остановил взгляд на Мелкве.
— Вы. Мелква. Сколько вам лет?
— ...двадцать один, сэр.
— Достаточно, полагаю. Ступайте, позаботьтесь, чтобы ей было на чём спать.
— ...сэр?
Он вздохнул.
— Проще, если у неё будет родитель, к которому её можно приписать. Вы служите при дворе, любой ваш ребёнок мог бы поступить в студиум. Просто... пусть поспит у вас под койкой или где-нибудь ещё, пока не сможет переселиться к остальным.
— ...сэр, мне двадцать один. Она сказала, что ей... восемь, так что, если только я не родила её, когда мне было...
Она смущённо покраснела. Выходило, что рожать ей пришлось бы в тринадцать, а Двор Слоновой Кости такое, как правило, не одобрял. К тому же коллегам это было бы до боли очевидно.
— ...то есть, это просто не очень правдоподобная история, и...
Янис осознал свою ошибку, поморщился и, небрежно взмахнув рукой, перебил её, повысив голос:
— Тогда скажите, что она ваша племянница. Я подправлю записи, а вы её проведёте. Как только у неё появятся хоть какие-то учебные документы, она будет в системе, и её оттуда уже не выкинут. Только... тихо, ладно? И вымойте её. И постарайтесь никому не говорить. И...
Он помолчал, оглядывая комнату.
— Я посмотрю, нельзя ли раздобыть новые стулья, как вам такое?
Секретарши переглянулись, и Ларис тихо спросила:
— ...а можно с откидными спинками?
Керис ухмыльнулась.
— Да, сэр, я бы не отказалась от откидной спинки. С кожаной обивкой.
Матушка сверкнула на них глазами... и секундой позже вздохнула.
— ...я бы не отказалась от нормальных подлокотников, сэр, эти столы делают с моими локтями неприятные вещи, а в моём возрасте...
— Разберусь, чёртовы мегеры. Да. Ладно. Новые стулья. А теперь уберите эту девчонку с глаз моих, ясно?
Все закивали.
— ...и зовут её Карза. Какая у вас фамилия, Мелква?
— Во Ларима, сэр.
— Ну вот, слышала, Карза? Теперь ты Карза во Ларима.
И тут впервые с тех пор, как они вышли, заговорила сама девочка, и глаза её вспыхнули гневом. Рот у неё был усыпан крошками — как и когда она успела добыть это печенье? Она ведь не двигалась, как же... Мелква не знала, восхищена она или немного встревожена. Что ещё она успела стянуть?
— Нет! Меня зовут Карза во Анка, отец, и...
Он пригнулся, и его огромное лицо нависло над её личиком; он уставился в её большие, пронзительные глаза.
— Не смей, чёрт побери, меня так называть, ясно? Ты не... слушай, не называй меня отцом, ни при каких обстоятельствах, понятно?
— Но...
— Назовёшь — снова окажешься там, на крыше, или откуда ты там взялась. Ладно. Карза во Анка. Я... подчищу записи.
Мелква мялась, нервно комкая пальцами форму. Янис неловко кивнул и затопал прочь — ему, очевидно, было не менее неуютно, чем остальным. Дверь за ним захлопнулась, и молодой лунный свет блеснул на надписи над ней — молитве Основателю, которую понимал только он да учёные, что к нему захаживали. Четыре секретарши переглянулись. Карза смотрела на них снизу вверх, на губах и подбородке у неё всё ещё были крошки. Ларис и Керис встретились взглядами, ухмыльнулись и хлопнули Мелкву по спине так, что та пошатнулась вперёд.
— Поздравляем, у тебя крысёныш. Ты, должно быть, так гордишься.
Матушка фыркнула и щёлкнула пальцами, на мгновение отогнав их угрозой урезать жалованье. Старшая женщина посмотрела на Мелкву сверху вниз... и взгляд её смягчился, всего на секунду.
— Удачи.
Мелква была бледна как полотно.
Карза смотрела на неё до жути взрослыми глазами. Слишком многое повидала. Слишком быстро повзрослела. А Мелква едва представляла, что с ней делать.
— ...что ж, меня зовут Мелква во Ларима. Рада познакомиться, мисс во Анка.
Карза неотрывно смотрела на неё, и Мелква очень порадовалась, что как раз сейчас у неё при себе не было ножа.
— Тебе... понравилось печенье?
Снова взгляд, короткое хмыканье, а следом:
— Да. Понравилось. Спасибо.
Отрывисто и странно. Словно она не привыкла к подобным разговорам. Каждый шаг давался с усилием: хмыканье было её привычным ответом, «да»
— непривычным, «понравилось»
— неестественным, а «спасибо» находилось на дальних рубежах полного безумия. Она переминалась с ноги на ногу, но глаз с Мелквы не сводила.
— ...а у вас кока есть, мисс?
— Э-э. Я... не думаю, нет.
Карза совсем сникла.
— Уверена, я найду для тебя что-нибудь другое.
Мелква пообещала себе раздобыть бренди или что-нибудь в этом роде. Родители иногда помогали ей уснуть маленьким стаканчиком подогретого бренди — должно сработать и с этим... существом, которое можно было бы назвать ребёнком. Сочувствовать ей было куда легче, когда она находилась чуть поодаль, а её глаза — с глаз долой, из сердца вон. Было в них что-то напряжённое, и Мелква всерьёз задумалась, нет ли у неё на лице чего-нибудь, что так привлекает внимание. Но проверить означало бы признать слабость, а рядом с этим... э-э, человеком это казалось не лучшей мыслью. Она отвела в сторону прядь грязно-светлых волос и нервно улыбнулась. В ответ — пустой взгляд. И Мелква молча взяла Карзу за безвольную руку и повела прочь; глаза её всё ещё были широко распахнуты от тревоги из-за всего происходящего.
И в пыльной, залитой луной пустоте Двора Слоновой Кости исчезли беспризорница и секретарша.
Никем не замеченные, кроме нескольких ночных сторожей, которые молча кивнули и вернулись к своим ночным занятиям — игре в кости и чаепитию. В официальных записях об этой ночи никогда не появится ни слова. Карзу во Анка, племянницу секретарши Мелквы во Ларима, примут в студиум Двора Слоновой Кости, и для всех, кроме горстки избранных... таков будет простой порядок вещей.
И это вполне устраивало всех причастных.
В конце концов, по крыше больше никто не ползал.
* * *
Мелква открыла дверь своей маленькой кельи. Как секретарше, ей полагалась келья в нижнем среднем юго-восточном четвёртом крыле главной резиденции Двора Слоновой Кости. В общем-то, весьма неплохо. У неё была койка. Стол. Коробки самого разного вида. Стул. Маленький шкаф, встроенный в стену. Совсем неплохо, если подумать. Лучше, чем у людей за пределами двора. Она аккуратно скинула тапочки — никакой обуви в кабинетах и рядом с ними, в библиотеках и рядом с ними, в галереях... в какой-то момент тапочки просто становились нормой. А тапочки у неё были очень даже хорошие. Она раскинула руки и заговорила так громко, как только осмеливалась, чтобы никого не потревожить. Совсем никого. Никогда ведь не знаешь, кто слушает.
— Сюрприз! Э-э, ты можешь... пожить здесь несколько дней, пока мы... не устроим тебя в студиум.
Карзы нигде не было.
О нет. Она её потеряла.
Мелква несколько раз судорожно огляделась, пока... а. Карза пряталась у неё за ногами, подозрительно разглядывая комнату. Ну да. Если посмотреть под определённым углом, келья... и впрямь немного походила на тюрьму. Единственное окно — узкая щель в стене, слишком маленькая даже для тонкой, как хлыст, Карзы. К тому же холодная — обычно Мелква заваливала её старыми одеялами, чтобы сохранить тепло. Она тихо прошла в комнату, села на койку и потянулась зажечь масляную лампу.
— Всё в порядке, Карза. Можешь войти.
Девочка нерешительно мялась в дверях. Ей хотелось за что-нибудь спрятаться, на что-нибудь залезть, за что-нибудь ухватиться... руки её всё пытались во что-то вцепиться. Непонятно во что. Мелква похлопала по койке рядом с собой.
— Ну же, садись.
Карза всё смотрела своими большими, напряжёнными глазами... на них по-прежнему было неуютно смотреть. Что же её так встревожило? Комната маленькая и немного... тюремная, но и только. Здесь были припасы, здесь было всё, чего могла пожелать такая девочка. Например, койка. И стул. Мелкве, по крайней мере, вполне хватало. Что же могло... а. Корни. Мелква подняла взгляд... и взгляд Карзы последовал за ним. Корни в потолке. Двор был стар. Очень стар. Говорили — тысячи лет, но говорили многое. Неважно: он стоит сейчас и будет стоять, когда Мелква умрёт, и этого ей было более чем достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности и довольной. Она застенчиво улыбнулась и заправила прядь грязно-светлых волос за ухо. Ей, честно говоря, было немного неловко. Это было... мелочно, но ей хотелось слегка впечатлить Карзу. Маленький ребёнок пробирается во двор и, по сути, шантажом выбивает у собственного отца место в студиуме... это, конечно же, её впечатлило. И ей хотелось показать, что Карза сделала правильный выбор. Передать ей ту же веру в нерушимость Двора Слоновой Кости, которую разделяла она сама. Что было... непросто. По собственной оценке, она немного походила на картофелину. Славную картофелину, уютную картофелину, но всё же картофелину. Карза была сплошь шипы и острые углы, а Мелква сознавала, что сама она... ни то, ни другое. Скорее мягкая, честно говоря.
И заговорила она, под стать себе, очень мягко.
— Когда-то там, наверху, у двора был внутренний дворик. Хотели разбить сады на крыше. Но, похоже... забыли, что такое место вообще существует. Наверное, оно затерялось в бумагах. Его скрыл новый парапет. И про крышу забыли. Кроме одного дерева. Оно росло, и росло, и росло, пробиралось сквозь кирпичи, пока...
Пока над её кроватью не появилась маленькая люстра из корней. Мёртвых, совсем мёртвых, но... это были вьющиеся бурые пряди, в которых будто ещё пульсировала какая-то жизнь. Старая жизнь. Ушедшая жизнь. Но всё же жизнь — напоминание о том, что она когда-то была и может вернуться. Мелква не могла объяснить, почему ей нравилась её маленькая корневая люстра. Пользы от неё было немного. Дерево аккуратно умертвили много-много лет назад, чтобы оно не разрушало здание дальше. Её заверили, что крыша в ближайшее время на неё не рухнет. И... корень остался. Он имел форму слезы — выпуклый посередине и постепенно сужающийся к концу. Можно было бы сказать «луковица», но «слеза» звучало поэтичнее. Мелкве он нравился. Ей нравилось, как он рассеивает свет масляной лампы, как приятно разнообразит серый камень и как завитки и узлы будто складываются в маленькие уродливые лица, которые ухмыляются или хмурятся, глядя на неё сверху. Словно лица странных артистов — целый цирк. Причудливее всего её мысли становились перед сном, и было приятно смотреть на корневой цирк, когда на неё находило причудливое настроение.
Карза уставилась на него, на мгновение будто заворожённая. И Мелква воспользовалась случаем, чтобы подвести её к кровати.
Под оборванной одеждой девочки она чувствовала шрамы. Та была как кукла из соломенных прядей, перевязанная тем, что фермер нашёл у себя в доме, и отданная его дочери, слишком маленькой, чтобы быть разборчивой.
Сочувствие, которое она испытала, впервые услышав о беспризорнице с крыш, нахлынуло с новой силой и смело все внутренние доводы: что она слишком молода, чтобы заботиться о ком-то ещё, что, связав себя с этой неразберихой, она себя губит, что всё это слишком волнующе и странно, чтобы по-настоящему ввязываться...
Она нащупала маленькую, худую девочку с острыми чертами и пронзительным, сверлящим взглядом и почувствовала под пальцами шрамы — узловатые и старые, как корни, свисавшие над её головой.
И на мгновение обе просто замерли в покое.
— Добро пожаловать ко Двору Слоновой Кости, Карза. Надеюсь, тебе здесь понравится.
Карза помолчала, потом заговорила. Когда она не пыталась изображать уверенность, голос у неё был низкий, довольно странный, и, похоже, ей самой было неуютно его слышать.
— Я не хочу уходить. Никогда.
Мелква сжала её плечо.
— И не нужно. Можешь провести здесь всю оставшуюся жизнь, если захочешь.
— Проведу.
В её пронзительных глазах мелькнула решимость. И Мелква смотрела на неё, пока свет не угас в этих больших глазах и девочка не свернулась тугим клубком в изножье койки, будто охапка веточек, — колючая кошка с вихрами каштановых волос и следами коки на зубах. Мелква укрыла её одеялом.
Сегодня она обойдётся и без него.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…