Глава 12. Глава двенадцатая
Поездка на поезде выдалась долгой. Лирана не желала говорить о Махар Йоване, диархии на берегах великой реки Тулаванты. А Антан был... ну, он был занят окном. Карза же в эту минуту пыталась подавить рвотный позыв. Не из-за поезда, скорее... из-за расстояния. Часть её всё ещё оставалась в АЛЬД ИОМЕ, связанная с ней крошечной, тонкой как бритва нитью, уходящей прямо в живот. И с каждой секундой эта нить натягивалась всё сильнее и сильнее, звеня от малейшего движения, полосуя вверх, вниз, влево, вправо... врезаясь глубоко и туго опутывая внутренности, пока не хотелось закричать. И всё же... она знала, что это просто часть расставания с домом. И осознания того, насколько огромен мир за его пределами. Халл отнёсся к этому с пониманием. Заметив капельки пота, жемчужинами выступившие вдоль линии её волос, он тихо опустил руку под стол, где она встретилась с её ладонью. Они не переплели пальцы, словно бесстыжие молодожёны, а просто черпали утешение в том, что рядом был кто-то ещё из их дома и что крошечная частичка этого дома оставалась подле них. У кого-то ещё была татуировка. Отклонение от нормы всегда легче переносить в компании — и пропасть между одной причудливой фигурой и двумя была бесконечно больше, чем между двумя и тремя, или тремя и четырьмя. Переход от одного к двум означал начало закономерности, установление исключения из уникальности, а с этим исключением появлялась компания, а с компанией — безопасность и обещание того, что где-то там есть и другие, подобные им, бродящие, точно бизоны по равнинам.
Крошечный клочок золотой пустоты, окружавшей внутренние залы Двора Слоновой Кости.
Эгг оказался на удивление неглупым человеком. Постепенно Карза приходила к выводу, что Эгг был крупным, умным и красноречивым. Что до природных данных, единственным его изъяном были голова странной формы да лицо, которое могло скрасить разве что добродушие — поскольку в остальном оно цветом и консистенцией напоминало овсянку с рассыпанной поверх клюквой. Его спутник, Кэм, был значительно более... ну, привлекательным, хотя это мало о чём говорило. Вклад Кэма в их товарищество, казалось, сводился к роли толкового подручного. Не всякое партнёрство строилось на том, чтобы компенсировать слабости друг друга, как в какой-нибудь настольной игре; иные основывались просто на том, что два человека достаточно нравились друг другу, чтобы проводить время вместе и даже вместе искать работу. Это в каком-то смысле напомнило ей о Халле. За ней были языки, за ним — поэзия. Она была нелюдимой, он — душой компании. Его область знаний была узкой, её — широкой. Но в конечном счёте он нравился ей как друг, и этого хватало, чтобы стереть любые различия в специализации. Он был её другом, и этого было достаточно. Приятно видеть, что это общая закономерность, а не какая-то диковинная причуда, свойственная ей и только ей одной.
Эгг глубокомысленно хмыкнул.
— Мы покинули Фиделиж... несколько лет назад. Война, сами понимаете.
Карза моргнула.
— Она ведь закончилась почти... пятнадцать лет назад, да? Она не совсем... докатилась до АЛЬД ИОМА, так что...
Кэм мрачно рассмеялся.
— Счастливая девочка. И счастливый город. Закончиться-то она закончилась, но север до сих пор непригоден для жизни, по крайней мере большая его часть. Беженцев столько, что каннибал подавится. Посреди Фиделижа течёт река — Ириза, — и когда-то она служила открытой сточной канавой для всего города. А теперь?
Он ухмыльнулся, и Эгг закончил мысль за него:
— Реку перегородили плотиной. Она орошает полдюжины колоний на окраинах нашей славной республики. А на дне... когда оттуда вычистили мусор и кости, там начали строить. Здания, улицы, ветхие трущобы... город теперь стал куда пыльнее. Пыльный и шумный. Слишком много людей, слишком мало работы. Вот мы и ушли, подыскав себе занятие чуток... ближе нашим цивилизованным вкусам. Со временем забрели сюда. А теперь держим путь дальше на запад. Думаю, выйдет славное приключение.
Лирана фыркнула и немного пожевала, прежде чем встрять, — убедившись, что пауза затянулась достаточно, чтобы заполнить её собой. Может, природная осторожность. А может, просто любовь к коке.
— Говорите за себя, грош цена приключению, если после него не выйдешь на покой.
Она едва заметно улыбнулась.
— Ферма где-нибудь в глуши и целая конюшня дюжих слуг... вот это по мне.
Карза слегка поёрзала. На такое денег у них не было. Даже близко. Оставалось надеяться, что Халл не наплёл им с три короба про... конюшни со слугами. По отношению к слугам это звучало ужасно унизительно, да и плотоядный блеск в глазах Лираны ей совсем не понравился. Вот почему она любила самые сонные уголки Двора Слоновой Кости: там легко можно было притвориться, что ниже мантий люди просто перестают существовать. Не то чтобы она была ханжой, но она... противилась вульгарности из моральных соображений. От неё мир казался дешевле и ниже, а всё вокруг — заурядным. И это было просто... отвратительно. Лирана хмыкнула.
— То есть, когда мы закончим, я хочу водить людей через перевал. Слыхала я про ту часть гор. Дрянное место. Сложное. Опасное. Проводники берут втридорога. Прикидываю, если впрячься в это дело, можно зашибить неплохую деньгу. Первопроходец, как-никак. Может, найду себе золотишка на той стороне... нет, погодите, стоп, гляньте-ка сюда.
Она вытащила из заднего кармана потрёпанную колоду игральных карт, довольно хмыкнула... и глаза Карзы расширились, когда Лирана показала серию замысловатых карточных фокусов, заставивших её снова почувствовать себя ребёнком. Превращение всей колоды в одну и ту же повторяющуюся карту, исчезновение и появление карт с изящной лёгкостью, танцующие карты... это было целое представление, длившееся несколько минут, и Карза смотрела как заворожённая. Её мнение о Лиране только что взлетело ввысь, и ей пришлось подавить порыв разинуть рот и ахнуть, точно какая-нибудь деревенщина, впервые увидевшая поезд. Что совершенно не походило на её собственное первое знакомство с поездами, сопровождавшееся презрительным пожатием плеч и мыслью: «Ну разумеется, нечто подобное рано или поздно должно было появиться, вполне естественно найти применение реакции тепла и воды, хо-хо-хо». Она вовсе не пискнула, когда раздался гудок, и не вздрагивала потом несколько минут от малейшего шороха. Лирана закончила — и лукаво ухмыльнулась.
— Видали? Я так прикидываю, народец по ту сторону гор наверняка сплошь легковерные мужланы, которые по вечерам гоняют по кругу дерьмо у костра — прошу прощения, навоз, мэм, — и думается мне, с моей ловкостью рук там вполне можно сойти минимум за полубогиню, а то и за мелкое божество.
В этой логике явно крылся какой-то изъян. Карза и сама умела думать о некоторых людях весьма свысока, но была почти уверена, что народ за горами, обитающий в бескрайних степях, описанных в нескольких поэмах и горстке по большей части неточных заметок, достаточно смекалист, чтобы понять, когда странно сложенная женщина просто пытается облапошить их с помощью карточных фокусов. Насколько она знала, карты у них, может, и водились, но... сделанные из вяленой конины, длинных стеблей травы и, надо полагать, крови и криков их врагов. Она предполагала, что насилие играет ключевую роль в их культуре: сам образ бесконечных равнин, порождающих свирепых завоевателей, казалось, требовал какого-то чудовищного насилия на том или ином этапе. Не она устанавливала эти правила. Она просто негласно придерживалась определённых мнений, а затем подыскивала веские обоснования, чтобы придать им академическую солидность.
Она была хорошим учёным.
И, как хороший учёный, она внимательно слушала Кэма и Эгга, которые, казалось, с радостью рассказывали о своей родине.
Начать с того, что звали их вовсе не Кэм и Эгг. То были искажённые фамилии. На самом деле их фамилии звучали как Кам и Игг, но в её родном языке разница была неуловимой. Они были не из тех, кто представляется по имени, — никто здесь не был им другом, кроме них самих друг для друга. А у них на родине обращение по имени было сродни тому, как если бы девушка из АЛЬД ИОМА старше определённого возраста открыла, что у неё, вообще-то, имеются колени.
Короче говоря, это было в высшей степени интимно и, возможно, отдавало флиртом.
— Так вот, мы с северного берега реки Иризы, южный берег населён по большей части дикарями, а саму реку теперь заняли все те, кого занесло в Фиделиж во время бегства на юг. Они сплавились по реке, а потом мы перекрыли её для них плотиной.
Карза заинтригованно прищурилась.
— И... эти беженцы, они вступают в культурные конфликты с местными?
Эгг надолго задумался.
— ...Не совсем. В их... простоватости есть известное очарование. Многие из нас охотно терпят их странности — башни молчания, которые они непременно возводят для своих мертвецов, то, как они орут друг другу вместо тихой беседы, даже запахи их... своеобразной стряпни. В конце концов, они чужеземцы. Им неинтересно смешиваться с нами, а нам неинтересно смешиваться с ними.
Карза склонила голову набок. Звучало как чистой воды идеализация.
— А смешиваться друг с другом им интересно?
— Хм?
— Группам беженцев. Они смешиваются?
Кэм буркнул:
— Больной вопрос. Нет. Они пришли в Фиделиж и принесли свои распри с собой. Но для нас... это всё просто толпа людей с непонятными нам языками, которые лупят друг друга палками. Нам этого не решить. И никогда не было под силу. Лучшее, что мы можем, — поддерживать порядок. Я ведь и сам бывший стражник. Иностранный легион, откомандированный на внутреннюю службу.
Карза подалась вперёд.
— И вы... надзирали за этими группами? Каков был ваш опыт общения с ними?
— А сколько у вас времени?
Халл поднял взгляд от собственного блокнота, где строчил заметки куда более примитивные, чем у Карзы, — просто хотел создать видимость занятости.
— Полагаю, пока не доберёмся до Кродо.
Кэм поморщился.
— ...Честно говоря, не особо тянет вспоминать то время. Я ведь неспроста оттуда ушёл.
Эгг тихо рассмеялся.
— Да, я тоже. Фиделиж — чудесное место, но... ваш город такой...
Он запнулся, обдумывая собственные слова.
— ...невинный.
Карза моргнула.
— Невинный?
— Невинный. Великая война вас толком и не коснулась. Ваша долина лежит далеко в стороне от главных целей того побоища. Весь континент наводнён беженцами, контуженными ветеранами, санатории ломятся от безумцев, нахватавших слишком много скверны за время службы... армии так и не демобилизовали, не по-настоящему. Колонии требуют безостановочной охраны, города страдают от раскола между общинами... каждая проблема выжженных северных земель была перенесена к нам и спрессована. Каждая крупица междоусобной жестокости. Армии нужны всегда, нравится нам это или нет. Даже спустя пятнадцать с лишним лет мы всё ещё живём в состоянии непрекращающегося кризиса. А ваш город такой... мелкий, такой крошечный. Все ваши распри вертятся вокруг... Дворов да маленьких кварталов, и кровь проливается редко.
Он умиротворённо хмыкнул.
— Надеюсь, в степи так же. Полагаю, так и должно быть. Нет на свете мест поистине нетронутых, я это понимаю, но... бывают разные степени износа и разные степени насилия, и на долю вашего города их выпадает так... мало. Великая война была невообразимой бойней. Уверен, и в прошлом вашего города хватает всяких кровавых страниц, но в сравнении... эх, чего бы я только не отдал, чтобы вырасти у вас на родине.
Карза упустила нить разговора. Она хотела узнать о Фиделиже, а не о том... каким они видят её го... хм. В ней всколыхнулось всё то же инстинктивное желание возразить. Её дом вовсе не был нетронутым, ничуть. Там хватало и борьбы, и проблем. Весьма немало, вообще-то. Взять хоть нынешние дни — казалось, всё вот-вот рухнет. Эти четверо не застали более спокойных времён, когда Дворы ещё сохраняли сносное равновесие между собой, а желанная ей золотая пустота оставалась легко достижимой целью. Двор Соли был беднее, Двор Топора — сильнее, Дворы Мела и Кремня... действовали. Всё было иначе. Лучше. Странное дело — ей захотелось обругать собственный дом. Как ни парадоксально, её коробило и когда перед её домом раболепствовали, и когда его оскорбляли. Потому что и в том и в другом случае казалось, будто люди выхватили взглядом один-единственный осколок её родины и вынесли суждение — притом неверное. Судить её город мог лишь тот, кто в нём жил, лишь тот, кто взвесил всё хорошее, плохое и уродливое и пришёл, по сути, к тем же выводам, что и она...
...Она поймала себя на мысли, что здесь ей лучше просто держать рот на замке.
Её собственная позиция была бессвязной. Даже она не могла этого не признать. И сам факт такой бессвязности слегка её тревожил. Она же учёный, её суждения должны быть более взвешенными, опирающимися на исследования и логику.
Тьфу.
Она легонько сжала руку Халла. Хорошо, что он рядом. Когда её судил он, ей было спокойно — потому что она знала ему цену и могла тут же отплатить той же монетой. А эти четверо были тёмными лошадками. По большей части.
Мысли антропологически.
Фиделиж был городом, изувеченным Великой войной и её последствиями. Бессрочная мобилизация вооружённых сил, перенявших функции не справляющихся гражданских ведомств. Военное положение — понятие широкое, и здесь оно казалось почти неуместным. Оно рисовало в воображении образы вышколенных солдат, придавивших затылок города авторитарным сапогом. По крайней мере, если судить по прочитанным ею романам. Эгг же обрисовал Фиделиж как город, пускающий в ход всё что можно просто ради выживания. Судя по всему, сам он почти год проходил без мундира. И не из-за какой-то диковинной системы, где форму нужно заслужить, — мундиров просто не хватало, а линии снабжения и без того трещали по швам, обеспечивая работу колоний. Она мысленно провела быстрое разграничение: сам город. Заморские колонии — отдалённые администрации в чужих землях. И колонии-поселения — по всей видимости, более близкие территории под прямым управлением города.
Интересно.
Антан фыркнул.
— В Апо то же самое. Мало толку торчать на месте, когда можно найти покой где-нибудь ещё. Нельзя влить человека в мундир и ждать, что он просидит в нём всю жизнь. У человека есть свои амбиции, да и мир чертовски велик — есть на что посмотреть.
Эгг и Кэм кивнули... а секундой позже согласно хмыкнула и Лирана. Все четверо, выжатые досуха собственными городами, явились в АЛЬД ИОМ в поисках хоть какого-то покоя.
Пока они неспешно и обстоятельно рассуждали о культурных различиях в Фиделиже — северный берег, южный берег, внутреннее деление каждого из них, раскол между группами беженцев...
— Карза обнаружила, что лучше всего сосредоточиться именно на линиях раскола. По её опыту, больше всего о группе удавалось узнать по тому, как она противопоставляет себя остальным. Когда соприкасаешься со столькими культурами, невольно вырабатываешь методы их быстрой оценки. Фиделиж, как и любое другое место, определялся людьми, пытающимися определить самих себя. Отдельный человек был очевидной единицей, но слишком частной для анализа. С группой проще — и люди определяли себя через неё. То, чем человек являлся, образовывало одну ладонь; то, чем не являлся, — другую, и идентичность рождалась из хлопка этих двух ладоней. Понимание того, чем группа не являлась, зачастую говорило больше, чем всё остальное. Оно выдавало истинные ценности группы, а не только те, о которых заявляли во весь голос. Оно говорило о контексте их существования. Говорило об их прошлом и настоящем.
Оно говорило ей очень о многом.
Она подалась вперёд. Некоторые элементы групповой идентичности можно было отыскать в одежде, украшениях, татуировках, всевозможных орнаментах. Удобное визуальное выражение. А у Кэма на лице были выжжены три буквы. И это казалось важным. Вот только... завести об этом речь было непросто. Поэтому она быстро нацарапала пару слов на тралкском языке — не настоящей вязью, писать ею она не умела, а корявой фонетической транскрипцией. Халл покосился на листок и прочёл выведенное послание. Самой ей упоминать о клеймах было слишком неловко. Халл же умел идти напролом с напускной бравадой, а у неё в горле уже пересохло. Опрос шёл едва ли час, а её уже клонило в сон. Основатель, до чего же она слаба. Но ей хотелось докопаться до сути, просто... не своими руками, только не сейчас. В дороге успеет ещё закалиться.
Основатель, как же славно иметь приятеля, способного взять на себя трудные моменты разговора.
— А что это за шрамы?
Основатель, как же славно иметь приятеля без малейшего чувства такта или стыда. Кэм несколько раз моргнул и попытался было объяснить... но через пару секунд осёкся, перейдя на родной язык. Судя по всему, совершенно иная языковая семья — почти жужжащая, словно все слова вились на кончиках зубов, никогда не опускаясь глубже, не рокоча, не клокоча в горле, а неизменно слетая подобно гудению насекомого, то затихая, то возникая вновь без чётких границ или знаков препинания в виде щелчков и резких согласных. Эгг наклонился к нему и что-то тихо пробормотал — эти двое пытались подобрать объяснение, которое уложилось бы в язык АЛЬД ИОМА. Халл выудил кусок фруктового кекса — как выяснилось, последний. Карза бесшумно убрала обёрточную бумагу обратно в чемодан, просто из желания занять чем-нибудь руки... и пока её взгляд был опущен вниз, следя, чтобы сгибы вышли безупречно симметричными вплоть до атомного уровня... Кэм заговорил:
— Это чтобы напоминать себе, кто я такой.
Вокруг повисла тишина.
— Это... трудно объяснить.
Он поджал губы.
— Я — бог.
Глаза Лираны очень, очень медленно повернулись к нему. Антан ухмыльнулся, но промолчал. Эгг обдумал заявление, прежде чем внести ясность:
— Мой друг пытается сказать, что мы оба боги. Нет, нет, вернее... наши спины отягощены богами.
Ручка Карзы замерла. Она пыталась сообразить, что всё это вообще значит. Эгг смущённо улыбнулся и в задумчивости прикусил щеку изнутри. Кэм не оставлял попыток:
— Боги едут на нас верхом. И мы тоже едем верхом на богах. А мне нужно помнить, кто я такой.
Неужели... неужели её наставники звучали точно так же для людей за пределами Двора Слоновой Кости? Её перо заскользило по бумаге, ничего не выводя, — ей просто хотелось движением отвлечься от сгущающейся неловкости. Тихо, осторожно она произнесла:
— ...Подходящим словом будет... одержимость?
— Нет, нет, не одержимость. Бог нами не владеет.
— Воплощение?
— ...Мы не то чтобы становимся богом...
Вот оно, вот оно.
— Не то чтобы?
Эгг прогудел:
— Это... это трудно объяснить. Боги едут на нас верхом. Понимаете? Моя шляпа — это шляпа бога. А в каблуках моих сапог заделаны монеты, как у одного из богов.
— Вроде... каких-то священных реликвий?
— Нет, нет, нет... вот этот глаз у вас на лбу, что он означает?
— Символический третий глаз, символ просветления, принятый во Дворе Слоновой Кости. Боюсь, относительно прочих его аспектов мы... связаны обетом тайны, но...
— Зачем?
Она моргнула.
— ...Потому что это тайна.
— Нет, зачем нужен глаз? Зачем его носить?
— ...Чтобы походить на него и... подражать ему. Не в полной мере, разумеется.
Она напрягла память. Забавно, как самые вездесущие вещи труднее всего поддаются объяснению.
— Семь веков назад, в зиму после прихода Двора Рога в АЛЬД ИОМ, один из наших теологов утверждал, что татуировка глаза... символизирует не амбиции. Она символизирует вездесущность. Основатель, по мысли этого теолога, взирает на мир через наш третий глаз и продолжает свои изыскания из того высшего состояния, в которое вознёсся. Никто из нас не притязает на то, чтобы стать Основателем, но мы позволяем Основателю действовать через нас. Даже сейчас наши лидеры мыслятся просто как его ближайшие научные ассистенты, а все мы — младшие, младшие, младшие лаборанты в одной исполинской исследовательской группе.
Ей нравилось говорить об академических материях. Так было уютнее. Стерильно. Безопасно. Словно играешь роль — реплики написаны заранее, а значит, разум может сосредоточиться на другом. Вся остальная жизнь тоже была игрой по ролям, если уж ударяться в претенциозность, но наука оставалась той единственной сферой, где у неё хотя бы имелся готовый текст.
Эгг хмыкнул. Лирана посматривала в их сторону, и Карза отказывалась задерживать на ней взгляд дольше чем на секунду — та всё ещё жевала, бурые пятна уже расползлись по губам, дёсны наверняка облепило вязкой массой, на зубах налёт, мелкие ошмётки, которые потом можно выковыривать часами...
— Любопытно. У нас... нет, не так, но... мы — боги. Боги едут на нас. Мы едем на богах. Я ношу шляпу. Значит, я бог.
Объяснить ему было трудно. Нужных слов попросту не существовало.
— ...Значит, не совсем воплощение, но... подражание?
— Теснее.
— Но меньше, чем воплощение.
Он расплылся в улыбке.
— Вы понимаете! Меньше, чем воплощение, больше, чем подражание. Ваш язык очень дотошен в таких вещах. Очень странный. У нас для этого понятия есть одно слово, а вам приходится тратить целое предложение, чтобы его описать.
Карза не изменилась в лице, но ощутила лёгкий укол удовлетворения — уже ближе к сути. Точно такое же чувство она испытала, когда перед ней собрали её театрофон: груда проводов и диковинных механизмов наконец-то сложилась в нечто значительно большее, чем просто сумма деталей. Приятно, когда системы работают. Приятно до глубины души.
— Итак... вы носите шляпу, определённую обувь, и это позволяет вам уподобиться богу... это бог шляп или обуви?
Вспышка озарения.
— Бог моды, проявляющий себя через вашу одежду, и...
— Нет, нет, нет, мы не позволяем богу проявиться, мы сами становимся богом. Позволяем ему усесться нам на спину.
— Стало быть, вы перенимаете... качества бога?
— Да! Да, вы понимаете! Но ещё теснее. Мы становимся богом... и остаёмся собой. Я танцую, я танцую у костра, и порой мне теплее, порой холоднее, но пока я остаюсь у этого огня, я буду видеть свет, чувствовать жар и знать место других.
Притча с его родины.
Полезно.
— И какой же... вы бог, Эгг?
В его взгляде отразилась гордость.
— Я бог, именуемый... хм... Коралловая-Спираль-Судья. А мой напарник здесь — Горный-Прыжок-Ткач.
Хм.
— Вы не использовали определённый артикль. Это имена или...
— Имена, да.
— Не эпитеты?
— ...Хм?
— Титулы.
— Нет! Нет. Не титулы. Титул есть имя, а имя есть титул. Глупость вашего языка — вы проводите между ними грань.
Укол интереса. «Разграничение социального и личного „я“: сравнительное исследование на примере Фиделижа и [другое место вписать позже]». Могла бы выйти любопытная работа. Правда, для неё пришлось бы подолгу беседовать с... уймой людей о вещах, которые для большинства из них глубоко интимны, и...
...По здравом размышлении, лучше держаться от этого подальше.
— Интересно. И значит, вы... надеваете котелок, определённые ботинки и после этого становитесь... Коралловой-Спиралью-Судьёй?
Эгг выглядел от души довольным.
— Истинно так.
Кэм закивал в такт.
— А я... грызу ногти и заплетаю волосы в косички, вплетая в каждую по одной стеклянной бусине. В великие древние дни мира я некогда исследовал горы. Кажется вполне уместным, не так ли? Ещё день-другой назад я был иным богом. Но тот бог — в прошлом, а я — в настоящем.
Языковой барьер раздражал: весь этот разговор разрешился бы давным-давно, знай она их язык. Эх. Впрочем, неважно. Прежде чем она успела продолжить, её перебила Лирана с чуть потухшим взглядом:
— Клянусь всем добрым и святым, я вас, народ, ни в зуб ногой не понимаю.
Кэм добродушно хмыкнул.
— Махар Йован тоже кажется нам странным.
— Не-не, один из наших королей родом из Фиделижа: вы, ребята, выставили его взашей, он спелся с нами, и теперь у нас два короля. И он вполне себе нормальный, не рядится чудно, чтобы заделаться богом или типа того. Так что, сдаётся мне, это вам в воду что-то подмешивают. Ну или мой дом просто излучает здравомыслие.
По её лицу скользнула насмешливая искорка, и она понизила голос, подражая торжественным интонациям Эгга:
— Я говорю на языке Махар Йована. Я одеваюсь как гражданка этого города. Я стригу волосы как жители города-двух-королей. И так я становлюсь здравомыслящей. Я позволяю здравомыслию оседлать меня.
Она фыркнула.
— Я позволяю здравомыслию скакать на мне без седла.
Проклятая вульгарность. Ну что плохого в вежливости? Быть вежливым приятно. С другой стороны, Карза и поедание орехов за составлением плана исследований считала вечеринкой, и... нет, это все остальные заблуждались, они просто не понимали, сколько веселья кроется в её привычках. Тьфу. Халл тихо прыснул, и Карза метнула в него укоризненный взгляд. Смешок тут же оборвался. Каким-то образом это позабавило Антана: тот пробормотал что-то на своём языке, прежде чем вернуться к своему занятию — задумчивому созерцанию пейзажа за окном. Она была убеждена, что он специально повернулся под таким углом, чтобы выгоднее подчеркнуть резкие линии своей челюсти, ибо, Основатель всемогущий, она словно была высечена из кремня. Уф. Кэм похлопал Лирану по плечу.
— Как благородный бог, я прощаю твои колкости.
— Иди на хрен.
Карза выпалила прежде, чем успела подумать:
— Не сквернословьте.
Лирана уставилась на неё, и по губам наёмницы расползлась кривая ухмылка.
— Йола-фурфака...
Она сделала паузу.
— Если без перевода, так говорить можно?
Карза промолчала. Но Халл едва заметно поморщился, когда её пальцы сжали его ладонь сильнее. Она просто не любила вульгарность. Никакой патологической ненависти, просто от неё всё вокруг казалось каким-то прозаичным. Прозаичный, профанный... недаром эти два слова так похожи. Ну, нет, никакие они не похожие, просто у обоих приставка «про», которая встречается во множестве самых разных слов, и... и Лирана действовала ей на нервы.
Тьфу.
С некоторым усилием она снова заговорила с Кэмом и Эггом, насильно возвращая беседу в антропологическое русло. Впрочем, это ложь: разговор перевёл Халл, а она просто уцепилась за фалды его сюртука, потому что иначе замкнулась бы в угрюмом молчании — стычек с незнакомцами она не выносила. До сих пор смутно помнилось, как в детстве ей потребовались дни наблюдений и репетиций, прежде чем она слезла с крыши и подошла к двери собственного отца. Просто хотела убедиться, что выучила все реплики без запинки, вот и всё.
Так. Антропология.
Когда она задавала последние несколько вопросов, её накрыло волной подлинного... удовлетворения. Отметины на лице служили напоминанием, способом не дать богу полностью подавить личность — и это наводило на мысль, что в Фиделиже всё-таки существовало чёткое разграничение между личным и публичным «я», однако соблюдалось оно настолько жёстко, что для большинства личное «я» утрачивало всякую значимость. Она поломала голову, подыскивая сравнение... в сущности, это слегка отдавало шаманизмом. Принять в себя духа, стать его проводником и позволить ему вещать через себя — вот только дух этот был препарирован до чисто внешних социальных ролей... Впрочем, ещё несколько вопросов смягчили эту грань. Предполагалось, что бог также меняет их образ мыслей, делает более склонными к определённым поступкам, обостряет те или иные навыки. Коралловая-Спираль-Судья был общительным и представительным, всеобщим любимцем среди простого люда и безобидным, точно бабочка. А ещё он был умён, мудр и способен сопереживать другим. Быть может, в Фиделиже грань между личным и публичным проводилась иначе, нежели в АЛЬД ИОМЕ; быть может, у них имелась в корне иная концепция самого «я», рассматривающая человека как... как видоизменяемый сосуд, способный парадоксальным образом становиться богом, оставаясь при этом собой и окрашивая бога собственными представлениями... но это звучало уже не столько как способ существования, сколько как форма просветления, и...
А может, всё это было своего рода игрой. Они преувеличивали собственные верования, чтобы сохранить чувство общности в чужой стране, где всё устроено совершенно, совершенно иначе, и, возможно, в этом они были похожи на неё саму. Ей нравилось знать свои реплики наперёд, нравилось находиться в положении, где известно, чего от неё ждут, и можно просто действовать в рамках этих ожиданий. Никакого вызова, одна лишь диктовка каждого слова, которое нужно произнести. Может, всё это сродни её собственным неврозам... а может, она просто проецировала личный изъян характера на целую культуру — худший вид эгоизма, сводящий чужие культуры к одним лишь автопортретам, и... и...
Хм.
Перед ней стояли архетипы.
Эти соображения уже стоили её блокноту нескольких страниц. Мысли роились в голове, напоминая о том, почему она вообще выбрала антропологию — не только потому, что ею занимался отец, но и потому, что ей самой это нравилось.
Это, по крайней мере, она понять могла. Боги, верования, системы, структуры... люди часто казались ей пугающими и глубоко непредсказуемыми, и все они, похоже, ориентировались в этом мире куда лучше неё... но вот то, что люди создавали, поддавалось пониманию неизмеримо легче. Человек представлял собой беспорядочную груду органов и непроницаемых мыслей. Здание же было гармонией рациональных геометрических законов и физической конструкции. Второе можно было использовать как отражение первого, чтобы нанести на карту непостижимые глубины человеческого «я». И в конечном счёте именно это имело значение. Двор был так стар, что ни один человек не мог по-настоящему объять его целиком, и полнее всего его жизнь протекала в безмолвии. Если она защитит его, он таким и останется. И выстоит. Он был более постоянным супругом, чем мог бы стать любой человек.
И ей казалось, что Кэм и Эгг по-своему понимали это.
Приятно знать, что есть и другие.
* * *
Халл вышел в коридор. Размять ноги. Ехать предстояло ещё долго, а четверо наёмников вполне довольствовались тем, что сидели на месте. При необходимости они умели оставаться неподвижными невероятно подолгу. Лирана методично довела себя до блаженного бесчувствия; Эгг и Кэм, оба бывшие солдаты, судя по всему, давным-давно смирились с необходимостью часами стоять в карауле — а сидеть было чертовски легче, чем стоять. Антан же... Антан просто раз в несколько минут напрягал по одной мышце за раз, поддерживая тело в рабочем состоянии. Его взгляд неизменно и задумчиво устремлялся в окно. Насчёт него у Карзы по-прежнему не было никаких догадок. О Лиране ей думать не хотелось, Кэм и Эгг казались вполне приличными людьми — и достаточно интересными, что ничуть не хуже. Антан же... Антан был просто невозмутим, красив той обветренной красотой бывалого человека, а в его хрипловатом, растягивающем слова голосе чудился кто-то, повидавший на своём веку достаточно, чтобы весь мир в результате стал казаться ему куда более спокойным местом. Трудно сказать, как это характеризовало его личность — то ли хорошо, то ли плохо, то ли тревожно-в-нейтральном-ключе. Так или иначе, она вышла вслед за Халлом и принялась монотонно жевать давно потухшую сигариллу, словно то была горсть свежих листьев коки и она выжимала из них всё до последней капли. Халл смотрел в окно в узком коридоре вагона, следя за проносящимся мимо пейзажем.
Вокруг было так... пусто. Люди не могли селиться слишком далеко от городов, это она знала. Скверна просачивалась сквозь землю. Корневая пыль... то, что эти четверо называли «фундаментным камнем», останавливала скверну. Поэтому люди строили города на ней. А за пределами городов всему был отпущен свой срок, прежде чем гниль проступит наверх, прежде чем иссякнут те скудные запасы очищающей пыли, что встречались вдали от городов, и придут мутанты. Мутанты, порождаемые изнутри и нападающие извне — жаждущие гнили, что давала им жизнь. На такой случай поезд был оснащён средствами защиты. Шипы, крутая покатая крыша, смазанная чем-то скользким, чтобы твари не могли уцепиться, наглухо запертые двери... И всё же на армированном стекле окна, в которое они смотрели, тянулась одна-единственная длинная, пугающе глубокая царапина — шрам, странно поблёскивавший в солнечном свете. Халл хмыкнул и заговорил на тралкском языке — на всякий случай.
— Дальше мы ещё не забирались.
— Угу.
Она выговорилась досуха. Больше на сегодня беседовать не хотелось. Халл это понимал. Большую часть обязанностей он взял на себя.
— Любопытные вещи они там порассказали. Я удивлён — знаю ведь, что ты не любительница поболтать.
— Угу.
Он фыркнул.
— И то верно.
Долгая пауза.
— Знаешь, я ведь... кажется, так тебя и не поблагодарил.
Она покосилась на него, вопросительно приподняв бровь.
— Тебе правда не обязательно было всё это затевать. Организовывать экспедицию, добиваться того, чтобы я поехал с тобой, вместо того чтобы просто отсиживаться во Дворе... честно, спасибо. То есть, мне хватает самокритичности понимать, что толку от меня — как от книжной обложки из сливочного масла.
Она легонько толкнула его локтем и ответила слегка севшим голосом:
— Ты лучше говоришь.
— ...Ну, попугай тоже. Суть в том, что... спасибо. Я это ценю. Если смогу чем-то отплатить, с радостью попробую.
Она сердито зыркнула на него.
— Мы же приятели.
— ...Да. Приятели. Кто же ещё. Но, согласись, даже для приятеля это немало.
Она пожала плечами.
Он был её первым приятелем и человеком, который ей искренне нравился. Он был... ну, в каких-то отношениях от него и впрямь было мало проку, но те качества, которыми она восхищалась больше всего, давались ему безо всяких усилий. Общительность, приветливость, готовность просто нырнуть в ситуацию с головой и довести дело до конца, вместо того чтобы бесконечно жаловаться. Приятно находиться рядом с человеком, напрочь лишённым зажатости. Халл кашлянул.
— И ещё кое-что. Тебе там было не по себе. Дело в той женщине?
С чего это он использует эпит... а, ну да. На тралкском «Лирана» так и будет «Лирана». Умный малый. Она подумала было промолчать — он уважал бы её закрытость, уважал бы то, что она в принципе не любит болтать, а о некоторых вещах, надо полагать, не любит говорить и подавно. Но... эх, Основатель, совсем скоро они окажутся в горах, и здесь, вдали от дома, у них действительно не было никого, кроме друг друга. У неё оставалась тётя, а у него... она ведь никогда не спрашивала. Надо будет спросить. Заметка на будущее. Как бы там ни было, в горах и в степи они станут друг для друга единственным островком привычного мира... в сущности, в ту самую секунду, как они покинут Кродо и миссия останется позади.
— Листья. Они мне неприятны.
— А. Кока?
Ответа не последовало. Она вовсе не ненавидела эту дрянь. Она её любила. В том-то и заключалась проблема.
— Ну, формально... жалование ей платишь ты. Можешь просто попросить её прекратить.
Карза моргнула.
— ...Ну, выйдет неловко. И неуютно.
Халл пожал плечами.
— Мы ей платим. Можем велеть не жевать их при тебе.
— Но это вызовет напряжение, или стычку, и...
— Её наняли таскать грузы и стрелять. Прямо сейчас она только таскает. А чтобы успешно таскать поклажу, держать во рту эти листья совершенно не обязательно. Тебе же, напротив, нужно быть в наилучшей форме. Так что я скажу ей, чтобы перестала их жевать.
— Но она поймёт, что это из-за меня, и тогда станет неловко, она затаит обиду, а потом всё вообще может выйти из-под контроля...
Её понесло. Потребовалось некоторое усилие, чтобы заставить себя замолчать.
— Я попрошу её свести это к минимуму. В качестве тренировки перед тем, как мы покинем Кродо: там очищенной коки не достать, так что ей в любом случае пора привыкать экономить запасы. Притворюсь, будто знал человека в похожей ситуации, это проще простого.
Да как, во имя всего сущего, ему это удаётся?
Она помолчала.
— Спасибо.
— Да брось, пустяки. Слушай, вы там говорили про Фиделиж, но... ты много знаешь о Кродо?
Она пожала плечами.
— Нет. Не знаю. А ты?
— Ни малейшего понятия.
— А насчёт еды?
— Это не АЛЬД ИОМ, а значит, стряпня там наверняка отвратная и похожа на месиво.
— Звучит предвзято.
— Я чужак в чужой стране; если и судить предвзято в узком кругу, то когда, как не сейчас? К тому же так мы не разочаруемся: либо еда и правда дрянь, и мы с этим смиримся, либо она вполне сносная, и тогда мы будем просто на седьмом небе от счастья.
— ...Тоже подход.
— Карза, стоит мне пораскинуть мозгами, как во мне просыпается маленький гений.
Карза едва заметно улыбнулась.
— И как ты вообще умудрился стать учёным?
— Переспал с учителем.
Её глаза округлились.
— Шучу. Я шучу. Мой учитель был стариком. И мужчиной.
Карза уставилась прямо перед собой, отказываясь замечать его присутствие.
— ...Карза, это была шутка.
Учёные Двора Слоновой Кости хранили обет безбрачия, и рисовать в воображении образы развратных наставников... что ж, это разрушало часть волшебства. Да ещё и отпускать шуточки в такой момент, когда ей и без того было тревожно и тоскливо по дому, и хотелось провести с тётей ещё хоть несколько часов, и... и...
— Было не смешно.
— Орешек?
Она резко скосила глаза. Это ещё какая-то... нет, он протягивал ей земляной орех.
...Проклятье. Он знал путь к её сердцу. С каждым сгрызенным орешком раздражение отступало всё дальше. Не её вина, что орехи были удобными, питательными, бодрящими и вкусными. Не она изобрела орехи, так что её вины тут нет. И уж точно не её вина, что орехи служили весьма удобной заменой другим вызывающим привыкание веществам.
Как кто-то настолько бесполезный умудрялся одновременно быть до ужаса сведущим во всех тех вещах, которые казались ей непостижимым таинством? Ей с трудом давалось простейшее общение, а он чувствовал себя в нём как Двор Соли в современном мире. Она испытывала мучительную неловкость, когда приходилось отдавать людям распоряжения, а он делал это так, словно просил приятеля о мелком одолжении. Вслух она в этом ни за что не признается, но... в сущности, там, в купе, он вёл её за руку. Без него она бы беспомощно барахталась в поисках темы и наверняка потерпела бы полный крах из-за собственной чудаковатости.
Он был ей в каком-то смысле необходим. Особенно в такое время, как сейчас.
Вдвоём они хрустели обезьяньими орешками, смотрели в окно с единственной яркой царапиной, оставленной пробегавшим мимо мутантом, и вспоминали свой дом.
— У тебя есть семья?
Халл фыркнул.
— Общая теория вероятности подсказывает, что да, имеется.
Она промолчала. Он прекрасно понял подоплёку её вопроса.
— ...Если ты прикидываешь, кому передать мои останки, не переживай, кидаться на тебя с порога они не станут. Ма — секретарь, па — ночной сторож, кроме них никого. Милейшие люди, услужливые донельзя, и мухи не обидят. Даже па — он по большей части просто пялится в книги и следит, чтобы их не погрызли белки. А у тебя... только тётя?
Её губы сжались в тонкую ниточку.
— Только тётя.
— Она печёт славный фруктовый кекс.
— Это да.
И снова тишина. Тишина, хруст орехов и размышления.
На случай катастрофы они знали, кому доставить останки друг друга. Они вместе ели орехи. Пожалуй, это и была вершина дружбы.
У них даже имелся тайный язык и всё такое прочее. Если покопаться в памяти и воскресить старые романы об обаятельных юнцах, вечно ввязывающихся в проказы, она была почти уверена, что все эти книги объединяли общие черты: тайные языки, понятные только своим шутки, совместные трапезы и привычка постоянно пихать друг друга. И пусть толкать Халла она не собиралась, а вздумай он толкнуть её, непременно бы на него зашипела... по остальным трём пунктам они преуспели весьма неплохо. Она захрустела очередным орешком.
Это определённо была вершина дружбы.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…