Глава 18. Я не жалею о содеянном
Эйроку, второй год (1559), конец второй луны. Провинция Ямасиро, уезды Кадано и Отаги. Резиденция Муромати. Куцуки Сигэцуна.
«Привёл господина Асукаи Тюдзё».
Когда Хосокава Хёбу-но-тайфу, опустившись на одно колено в коридоре перед комнатой, доложил об этом, воздух в комнате ощутимо напрягся. Пришёл, значит… Я изо всех сил сдержал лицо, готовое дрогнуть. Не у меня одного. Ухё-но-дзё Наоцуна, Саэмон-но-дзё Тэрутака — оба моих младших брата, верно, сдерживаются так же. Когда Хёбу-но-тайфу провёл гостя со словами «Господин Тюдзё, сюда», племянник появился в дверях.
В татэ-эбоси и хитатарэ. При поясе — вакидзаси. Это тот самый клинок Курикара, которым он угрожал Хирохаси Найдайдзину? Племянник остановился и оглядел комнату. Для десяти лет у него на удивление крепкое телосложение. Хитатарэ ему очень идёт. На бледно-голубой одежде — узор из листьев гинкго. Гинкго — герб рода Асукаи. Оттуда и взяли, видно. Восемь лет прошло с тех пор. От прежнего облика не осталось и следа. Но из-за этого он стал похож на покойного старшего брата.
Племянник вошёл в комнату так, будто ничего не случилось. Молодец: в комнате больше двадцати человек. И почти все открыто враждебны. На великих похоронах, на великой церемонии, при смене девиза правления — во всём этом Сёгуна заставили хлебнуть горького. И во всём этом замешан племянник. А ещё дело дома Хино: племянник, говорят, пригрозил Хирохаси Найдайдзину и посоветовал императору уничтожить дом Хино. Здесь же присутствует и Касуга-но-цубонэ. Она тоже смотрит на племянника с ненавистью. Из-за всего этого мы, братья, оказались в двусмысленном положении.
Племянник прошёл вперёд и сел. С моего места видна только его спина. Плечи шире, чем я думал. Слышал, он обучается мечу, — видно, тренируется усердно.
«Я — Асукаи Мотоцуна. Явился по вашему зову».
«Да. Я — Ёситэру».
После приветствий они молча уставились друг на друга.
«Хм, лицо Куцуки. Очень похож на Нагатомо-но-ками».
«Мы дядя и племянник, потому и похож».
«Верно».
«…»
«…»
Разговор не клеится. Снова смотрят друг на друга.
«Слышал от господина канцлера».
«…»
«Что ты действовал на великих похоронах, на великой церемонии, при смене девиза правления. Что вышло так, что Асикага оказались проигнорированы, но иначе было нельзя. Что ты действовал ради императора, ради императорского двора. Что двигало тобой отнюдь не желание отомстить Асикага. Что на тебя даже покушались по приказу Миёси. Он просил, чтобы ты это понял».
«…»
Слова Сёгуна текут мимо. Племянник не шелохнулся.
«Ты, верно, и вправду не таишь на меня зла? Из-за того, что я велел Нагатомо-но-ками стать главой рода Куцуки, тебя изгнали из рода».
Воздух стал плотнее.
«Наверняка ты злился, наверняка было обидно. Я понимаю. Я — глава воинских домов, и всё же моё положение отнимают. Я чувствую обиду — как же тебе не чувствовать её. Какие бы меры ты ни принял, у меня нет права тебя упрекать. Я поступил дурно. Прости».
Сёгун склонил голову. При виде этого поднялись голоса: «Сёгун!», «Повелитель!».
«Поднимите голову. Иначе мы не сможем говорить».
Сёгун поднял голову.
«Я злился, и мне было обидно. Я думал, что вы сделали лишнее».
«Господин Тюдзё!»
— раздался укоряющий голос. Но племянник не обратил на него внимания.
«В тот самый миг, когда я собирался жить как глава рода Куцуки, мне отрезали путь жить как глава рода Куцуки. Если бы я что-то сделал и потерпел неудачу — я бы смирился. Но было не так. Меня лишили этого пути, хотя я ничего не сделал. Это не что иное, как несправедливость».
Голос был тихим. Сёгун исказился лицом. Голосов, укоряющих племянника, больше не было. Все молча слушали.
«Тогда дед сказал, что сам пойдёт хлопотать. Что попросит назначить меня главой. Я колебался. Но потом передумал: после проигранной войны Куцуки нельзя рисковать отношениями с сёгунатом. Нельзя из-за собственного каприза подвергать опасности род Куцуки и его людей. Поэтому я сказал, что главой пусть будет дядя Нагатомо. С сердцем, готовым вывернуться наизнанку».
Я помню тот день. Он казался невозмутимым. Но выходит, это было не так. Он подавил свою обиду и назвал главой старшего брата… Если бы мы не вмешались тогда…
«После этого я вернулся в Киото. Всем говорил, что ради дяди, но в душе было иначе — ради себя. Я не хотел оставаться в плену своей обиды и злости. Если бы я видел рядом, как дядя ведёт себя как глава рода, я бы непременно впал в это. Лучше я попробую, на что способен сам…»
«Вот как… Ты силён».
«А потом я стал придворным. Странным придворным, надо сказать. Но и это неплохо. На главу рода я больше не злюсь. И на вас обиды не держу. Не извольте беспокоиться».
«Вот как… Прости».
Плечи племянника дрогнули. Он перевёл дух — я это понял.
«Теперь всё?»
«Хочу спросить ещё об одном».
«…О чём же».
«Если бы ты стал главой рода Куцуки, что бы ты делал? Служил бы мне верно?»
«…»
Племянник не ответил. Некоторое время он смотрел на Сёгуна.
«Нет. Я жил бы ради Куцуки. Ради защиты Куцуки, ради процветания Куцуки, ради усиления Куцуки — так я жил бы. Ради этого я, быть может, и использовал бы вас, но верно служить вам — нет, не стал бы».
Поднялись голоса: «Господин Тюдзё!», «Слишком дерзко!».
«Потому вы и поступили правильно, назначив главой дядю Нагатомо. Прошу вас, не терзайтесь больше».
Племянник сказал «Позвольте откланяться», поклонился и поднялся.
Эйроку, второй год (1559), конец второй луны. Провинция Ямасиро, уезды Кадано и Отаги. Резиденция Муромати. Асукаи Мотоцуна.
Ёситэру смотрит на меня. Взгляд — с извинением, а то и с жалостью ко мне. О чём он думает? Сам-то он в положении куда более жалком… Противно. Пойду-ка я отсюда. Я развернулся и зашагал. Придворные сёгуната по обе стороны смотрят на меня. Отнюдь не дружелюбно. Дядям, поди, тоже несладко. Обстановка на работе — хуже некуда. Будь я на их месте, подумал бы о смене работы.
«Умри!»
Едва я вышел в коридор, как с криком на меня что-то налетело. Я поспешно уклонился — нападавший, едва не споткнувшись, развернулся. Ребёнок? Малыш меньше меня ростом. В обеих руках он сжимает кинжал. В глазах — сплошная враждебность. Этот малец пытался меня убить?
«Что за выходки. Ты знаешь, что я — Асукаи Тюдзё Мотоцуна, и всё равно творишь бесчинства?»
Прямо как в исторической драме. От этой мысли мне стало смешно.
«Заткнись! Умри!»
Он снова бросился. Плохо: не смотрит на противника. Просто несётся очертя голову. По хвату видно — правша. Я ушёл влево и всадил колено ему в бок. «Гхы!»
— и он рухнул. Я подобрал выпавший кинжал. Встал коленом на спину мальца, левой рукой вцепился в волосы. Задрал ему голову и приставил кинжал к горлу.
«Что здесь происходит!»
«Это ещё что!»
Толпой повалили придворные. Поздно. Я зыркнул на них — они растерянно переглянулись.
«На меня внезапно напали. Вы затем и звали меня сюда, чтобы убить? Убийство из-за угла — это ведь исконное ремесло рода Асикага. Решили списать всё на драку детей?»
Я усмехнулся — послышалось «Наглец!», — тогда я дёрнул мальца за волосы и сильнее прижал кинжал. Малыш застонал.
«Не подходите. Отойдите. Пощады не будет».
«…»
Придворные попятились. Да, угроза вышла внушительной. Но что делать-то? Смогу ли убить? Я ведь никогда не лишал человека жизни…
«Кто ты? Кто тебя подослал?»
«Я — Сэтцу Итотиёмару. Убей меня!»
Сэтцу? Поднялся ропот. Слышны голоса: «Сэтцу», «Господин Накацукаса-но-тайфу». Вот оно что, был такой придворный. Тогда этот малец — паж Ёситэру.
«Спрашиваю в последний раз: кто тебя подослал?»
«Никто меня не подсылал!»
«Постойте!»
— раздался отчаянный крик, и, раздвинув придворных, появился один пожилой мужчина.
«Итотиёмару! Что это значит!»
«Отец».
Это его отец, значит. Лет-то ему немало. Он сидел в зале аудиенций. Причём довольно высоко. Понятно: услышал имя — и поспешил вперёд. Мужчина вдруг распростёрся ниц.
«Я — Сэтцу Накацукаса-но-тайфу, отец этого негодника. Дерзость сына заслуживает смерти, но для меня он единственный сын. Если вы пощадите его, я вовек не забуду вашей милости. Умоляю».
«И я прошу. Спаси Итотиёмару».
Ёситэру тоже подошёл, незаметно для меня. Но послушай: просить о милости, глядя свысока — это как? Он вообще ничего не понимает.
«Что за шум?»
Пришёл ещё кто-то. На сей раз женщина. Я уже устал от всего этого, как вдруг раздался голос «Госпожа Кэйюин!»
— и придворные вмиг рассеялись. Кто-то даже спустился в сад. Сэтцу Накацукаса-но-тайфу тоже спустился в сад. Ого, дама-то важная. Ёситэру сказал: «Матушка». Появилась пожилая, но исполненная достоинства женщина. За ней — две молодые. Судя по одежде, прислужницы.
Кэйюин посмотрела на меня, потом на Ёситэру.
«Сёгун, что здесь за шум?»
«Видишь ли…»
Ёситэру начал рассказывать с неохотой. Что вызвал меня, Асукаи Мотоцуну, для разговора, а на обратном пути Итотиёмару попытался меня убить. И что сейчас он как раз просит о пощаде. Закончив, Кэйюин вздохнула. И села передо мной.
«Господин Тюдзё, я — Кэйюин. Мать сёгуна. Мне воистину нет прощения. Понимаю ваш гнев, но взгляните: этот человек ещё дитя. Не могли бы вы простить его? Вот так».
Кэйюин склонила голову — поднялись голоса «Госпожа Кэйюин!». Мать держится куда лучше, чем Ёситэру. В саду Сэтцу Накацукаса-но-тайфу кланяется со словами «Умоляю». Мне всё это осточертело. Лучше бы я прикончил его сразу. Но смог бы?
«Хорошо, жизнь ему я подарю. Но за всё нужно ответить».
Кэйюин переспросила: «Ответить?»
— но я, не обращая внимания, протянул ей кинжал. Она приняла его с трепетом. И тут я заметил, что рукав у меня разорван. Меня бросило в дрожь. Впервые меня охватил страх, а следом — ненависть к этому мальцу. Из-за него я едва не погиб. Почему я вообще прошу за него? Что бы он делал, убей он меня?
Я убрал колено со спины мальца и поднял его за шкирку. Он смотрит на меня с ненавистью. Ни капли симпатии.
«Ты слышал: жизнь я тебе дарю. Но ответить придётся. Будет больно».
Впервые малец показал страх. Поздно. Я всадил колено ему в живот. «Угх!»
— он согнулся, а я со всей силы ударил его по затылку. Захватил руку рухнувшего мальца, вцепился в волосы. И со всей мочи приложил его головой об пол! Раздался вопль! Раз, два, три — каждый раз, когда малец пытался сопротивляться, я фиксировал руку, заставлял его кричать и снова безжалостно бил головой об пол. Послышался женский вскрик. Наверное, Кэйюин.
Приложив его пять раз, я подтащил мальца к себе. Нос разбит, лицо в крови. Он обмяк. Зубы, может, и выбиты. Но он жив. Я пинком сбросил мальца в сад. Случайно — прямо к ногам Сэтцу Накацукаса-но-тайфу. Тот принялся ухаживать за сыном.
«Господин Накацукаса-но-тайфу, передайте сыну: в следующий раз пощады не будет. Кто бы ни заступался — убью непременно».
Накацукаса-но-тайфу смотрит на меня. Молча склонил голову. Недоволен он, верно. Но он жив. Права роптать у него нет.
Я огляделся. Придворные недовольно кривятся. Меня захлестнула нестерпимая злость. Сверля их взглядом, я положил левую руку на вакидзаси. Большой палец — на цубу. Так, чтобы в любой момент обнажить клинок. Придворные ощутимо напряглись.
«Благодарю за приём. Позвольте откланяться».
Я собрался уходить, но Кэйюин окликнула: «Господин Тюдзё».
«Благодарю вас. Не позволите ли отблагодарить вас?»
«…»
Это не дежурная любезность. В глазах — мольба. Я поколебался, но ответил: «Хорошо». Иначе нет гарантии, что я благополучно доберусь до дома, да и любопытно, что она хочет сказать. Может, она заговорила, почувствовав напряжённую атмосферу. «Прошу сюда», — Кэйюин зашагала.
Кэйюин привела меня в место довольно далёкое от зала аудиенций. Комната небольшая. Наверное, она использует её как свои покои.
«Господин Тюдзё, вы сильны».
«Противник был ещё ребёнком. Он и меча-то держать не умеет».
«Нет-нет, я о духе. Обычный человек простил бы, видя, что перед ним дитя. Но вы, говоря об ответе, обошлись с ним строго».
«Один неверный шаг — и я был бы мёртв. Это естественно».
Кэйюин кивнула.
Хорошо, что я обучаюсь мечу. В решающий миг тело двинулось само. Иначе меня бы убили. К тому же по сравнению с движениями учителя Матабэя движения Итотиёмару были откровенно медленными. После того как я отразил первый удар, всё было легко. Буду и дальше усердно упражняться в мече.
«Я слышала о вас от племянника».
«Вот как».
«Что вы, несмотря на юный возраст, человек рассудительный и заслуживающий доверия».
«…»
Племянник — это господин канцлер. Род Асикага из поколения в поколение брал в законные жёны женщин из дома Хино. Но прежний сёгун, Асикага Ёсихару, взял жену из дома Коноэ. Это и есть стоящая передо мной Кэйюин. Она родила Ёсихару двух сыновей. Один — Ёситэру, другой — стал монахом в Наре. Это будущий Ёсиаки. Ёситэру тоже берёт жену из дома Коноэ. Дом Хино прервался, а дом Миёси породнился с домом Кудзё. И следующий глава дома Кудзё — сын Нидзё Харуёси, которого усыновили. Значит, хотят, заключив союз с домом Коноэ, противостоять дому Миёси. Хотя канцлер вовсе не обязательно на стороне Асикага. Вот оно что: Ёситэру цепляется за возрождение дома Хино, быть может, из недовольства домом Коноэ. Думает, дом Хино служил бы Асикага вернее.
«Каким показался вам сёгун?»
«…»
«Не скажете ли, что думаете?»
Взгляд её полон тоски. Видно, как она тревожится за Ёситэру. Не могу отмахнуться. Это моя дурная привычка: когда на меня смотрят с мольбой, не могу отказать.
«Скажу без прикрас».
Кэйюин кивнула.
«Как для главы воинских домов — сердце у него слабовато».
Она снова кивнула.
«Он сожалел, что отстранил меня от главенства в роду Куцуки. Не думаю, что это хорошо. Раз уж дело сделано — нечего сожалеть. Сожаление — это оглядываться на прошлое и казниться. Тому, кто стоит над другими, надлежит всегда смотреть вперёд. Если в прошлом была ошибка — важно, как использовать её впредь. Я так считаю».
Сожаление и раскаяние — разные вещи. Если хочешь идти вперёд, нужно не сожалеть, а раскаиваться. Понимает ли Ёситэру эту разницу? Вот что я подумал на аудиенции. В письмах деда тоже часто говорилось, что он много плачет. Чересчур чувствителен. Только вздыхает, скорбит, казнится. Ему бы больше подошло быть поэтом, чем сёгуном. Художник по натуре. Холодной решимости, необходимой правителю и полководцу, в Ёситэру не видно. Конечно, человек не так силён — нет такого, кто бы ни о чём не жалел. Я этого не отрицаю. Я и сам жалею. Но я стараюсь не давать этому себя утянуть. Ёситэру же утянут — он словно упивается собственным сожалением.
А придворные его утешают. Не привык ли Ёситэру к утешениям, а придворные — к тому, чтобы его утешать? Когда я сказал это, Кэйюин выдохнула: «Ох».
«Господин Тюдзё проницателен. Вы ясно произнесли то, что я смутно ощущала».
«Он чувствителен, и доброта в нём есть. Думаю, в нём есть человеческое обаяние. Потому вокруг него и есть люди. Им хочется что-то сделать для него. Но это не то, что притягивает людей к главе воинских домов. Трудно говорить, но в каком-то смысле на этом посту оказался человек, менее всего для него подходящий».
Итотиёмару сказал, что напал на меня по своей воле. Наверное, это правда. Ёситэру скорбит. Итотиёмару посочувствовал ему и решил устранить меня — причину этой скорби. Вот и всё. Сожаление Ёситэру толкнуло Итотиёмару на безумство. Если бы Ёситэру смотрел вперёд, Итотиёмару не сорвался бы. Уже по одному этому видно: Ёситэру не годится стоять над людьми.
Завтра выходит третий том комикс-адаптации. В некоторых местах он уже появился в магазинах. Я сам купил его на станции Уэно. Рассказ «Первая ночь», включённый в комикс, я перечитал раз пять. Каждый раз трогает до глубины души. Не хвастаясь — вышло хорошо.
Я написал его, узнав, что третий том дойдёт до свадьбы, но, поскольку сцены романтики между мужчиной и женщиной мне крайне тяжело даются, я изрядно поломал голову. Во-первых, никакой эротики. Во-вторых, раз это брак по расчёту и первая встреча — никакой нежности. В-третьих, Саё — вдова, так что она должна испытывать неловкость и хранить память о Синкиро. В-четвёртых — показать, как они медленно сближаются. С этими мыслями я и писал.
Несколько раз я подумывал раздеть Саё догола. Жена — человек, приходящий со стороны, и, чтобы показать, что при ней нет ни клочка железа, она снимает одежду и обнажается. Есть, кажется, такой обычай. Это сцена из «Горного тумана» госпожи Нагаи Митико (оригинал тайги «Мори Мотонари»). Я хотел написать, но остановился. Род Куцуки два поколения подряд берёт в жёны дочерей придворных. Они бы ни за что так не сделали. Мама Ая ни за что не стала бы раздеваться догола и говорить «прошу любить и жаловать». Значит, в роду Куцуки такого обычая не было. Поэтому я и сделал так, что она ждёт Мотоцуну в комнате, отдельной от спальни. А уж что в спальне Саё разделась полностью, а Мотоцуна изумился — или, возбудившись, набросился на неё, — это пусть читатель додумает сам.
И напоследок: завтра тоже будет обновление!
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…