Глава 82. Старуха-распорядительница против шестилетки
Убедившись своими глазами, что Осати-тян цела, Сё-тян разом обмяк, и винить его за это было трудно. Днём он без передышки носился, переманивая к себе людей, а после заката, когда вдруг пришлось искать Осати-тян, бегал, не зная отдыха.
Загнанный и телом, и душой, Сё-тян всю дорогу сюда мчался, вдавив педаль газа в пол.
После этой гонки на пределе, словно на одном дыхании, у Сё-тяна подкашивались ноги, а перед ним стояла старуха, в глазах которой полыхало пламя ярости. Сил уже не осталось, но обстоятельства не давали расслабиться.
Он чувствовал себя как беспечный игрок, который забыл сохраниться и вошёл в зал финального босса.
Ох ты ж. Теперь ещё и эта.
— Эту девку я купила! И никто мне тут слова поперёк не скажет!
Сделка совершена.
И в ход идёт «добросовестный приобретатель»…
Похитили девочку или нет — её это не касается: раз деньги уплачены и сделка заключена, право собственности теперь за ней. В прошлой жизни Сё-тяна закон о «праве собственности» с избытком защитил бы интересы этой старухи.
Но сейчас шла эпоха Эдо.
В подобных спорах побеждает тот, кто громче кричит. Это противостояние до странности напоминало сумо.
Толкают — толкай.
Тянут — толкай.
Угрозы старухи были всё равно что свирепые удары ладонями в момент схватки. Сё-тян кое-как собрал почти сломленную волю и напряг живот.
— Эта девочка — наша служанка. Мы её забираем.
— Не мели чепухи! Мне некогда, нет у вас дела — так и проваливайте поживее! …Итидзо! Где тебя носит, бездельник?! Выставь-ка отсюда этих чудных гостей…
Итидзо — это, должно быть, тот самый растоптанный приказчик.
На визг старухи вышел потрёпанный приказчик, но, оценив, сколько людей ему предстоит выгонять и какую силу они способны пустить в ход, побледнел и замялся.
Лавка была родной территорией старухи, однако она, похоже, поняла, что в эту минуту перевес явно на стороне Сё-тяна. Грубо честя приказчика остолопом и бездельником, она глазами искала зацепку.
— Итидзо, ну и дурак же ты! Не справляешься — так беги живо за людьми! Я тем головорезам для того и плачу, чтоб на такой случай были!
— Дядя!
— Понял.
С полуслова уловив, чего хочет Сё-тян, дядя Дзиро перехватил приказчика, уже собравшегося бежать, и заломил ему руку. Пронзительный визг мужика резанул слух.
— Я её уже купила, так что девка моя! Ежели вздумаете силой украсть чужое добро, я непременно донесу в караульню, так и знайте!
— …Слушай, я хочу кое-что сказать.
— Чего тебе?
— Хозяин этой девочки — я… и я тебе её ни капельки не продавал. Ты говоришь, что «купила» то, чего я не продавал, но не может же быть, чтобы мою вещь ты приобрела у какого-то постороннего.
— Хоть какие увёртки придумывай… Что куплено, то куплено!
— Так я же говорю: я её не продавал.
— Я честь по чести у того мужика…
— А может, этот мужик тебя просто обманул?
— Тут же расписка, что она в уплату долга себя продаёт…
— Долга? Кто, когда, где и сколько занял?
Торговли людьми, по сути, не существует.
На деле деньги за куплю-продажу засчитываются человеку как «долг», и пока тот не выплачен целиком, невольника не отпускают. Через такой уродливый договор найма и выстраиваются, по сути, рабские отношения.
Сё-тян порылся за пазухой у вытащенного сюда бродяги, чьё лицо напоминало картофелину, и достал золото — наверняка то самое, что дала ему старуха.
— Долг — это вот это, что ли?
1 рё и 2 бу.
По меркам прошлой жизни — около 80 тысяч иен. За такие гроши эти люди собирались растоптать чью-то судьбу.
Сё-тян швырнул монеты перед старухой, будто никчёмные камешки. Та жадно проводила их взглядом и, показав щербатые зубы, захихикала.
— Как бы не так.
Впрочем, этого он тоже ожидал.
В расписке, которую развернула старуха, значилась сумма совершенно иного порядка — глазам не верилось.
— Долг — 100 рё!
Хоть это и обычный способ навеки закабалить заполученную девочку, приём был мерзкий. Продавец ведь тоже подписывает не глядя — долг-то не его.
— Ежели тебе так уж нужна эта девка, могу и уступить. …Только прежде чем важничать да умничать, принеси-ка сюда все 100 рё до последней монеты.
Тут наконец на лице старухи появилась уверенная ухмылка.
Видно, в подобных стычках у неё был немалый опыт. Хоть её и окружили неизвестно какие мужчины, она не выказывала ни малейшей робости.
Эта решимость, которая, быть может, появляется лишь в эпоху, когда закон тебя не защищает… сила, обретаемая, когда ставишь на кон жизнь и в любой миг ждёшь смерти, окутывает человека весьма мощной аурой.
Не сводя глаз с расписки, Сё-тян усилием воли собирал воедино готовые разлететься в клочья мысли.
— Слушай…
— Что, ещё какие-то вопросы?
— Эта расписка — она «чья»? Мне плохо видно.
— Как это чья…
Старуха быстро пробежала глазами бумагу в руке и задержалась на подписи в конце, по которой ясно, «чья» это расписка.
Если продавали родители, то в эту эпоху, поскольку ребёнок считался их имуществом, записывали имя родителя.
Если человек продавал себя сам, там стояло его собственное имя.
Девочку привёл не родственник, значит, подпись должна быть второго рода.
— Так вот же, ясно написано.
Старуха самоуверенно сунула расписку Сё-тяну под нос.
Наконец разглядев текст, Сё-тян отчаянно пробежал его глазами, всеми силами выискивая лазейку в договоре… но, дочитав до конца, от облегчения чуть не рассмеялся. Он даже подумывал: если ничего не выйдет, броситься, скомкать бумагу и проглотить её. Но, похоже, так волноваться не стоило.
Да что это такое?
Имя, разумеется, назвал бродяга. Сам он, наверное, грамоте не обучен и решил: скажу что попало, а там как-нибудь обойдётся.
— Слушай…
— Ребёнку-то, поди, трудно прочесть…
— Эта «Оити из Такэбаты в Ямасине»
— кто она и откуда?
— Ты, поди, и грамоте ещё не учился, давай-ка я тебе прочту…
— Так кто она?
— Э… …что?
— Я говорю: кто такая «Оити»?
— ………
Старуха застыла, мгновенно покрывшись крупными каплями пота.
Только сейчас она, видимо, поняла, что её доводы довольно шатки. От внезапной тревоги она что-то невнятно забормотала.
Похоже, эта старуха, как и бродяга, даже имени Осати-тян не знала.
— А, так ты перепутала её с чужой распиской. Сочувствую.
— Что? Что это значит?
Не обращая внимания на растерянную старуху, Сё-тян подошёл к Осати-тян и протянул ей руку.
— Ведь нашу девочку зовут вовсе не «Оити».
— …!
— Пойдём, «Осати»-тян.
На имени «Осати» он нарочно сделал ударение.
— …А?
— Говорю же, обозналась.
Словно богач, радостно принёсший подсунутую ему подделку на одну известную передачу об оценке антиквариата, старуха лишилась дара речи от столь неожиданного исхода.
В следующий миг лицо её налилось такой чудовищной яростью, что онемели уже свидетели, и она с треском разорвала расписку пополам, а потом в мелкие клочья. Затем принялась колотить кулаком по татами и, вопя, швырнула стоявшую рядом чашку, похожую на керамику из Бидзэна, в оплошавшего бродягу.
Чашка угодила тому прямо в лицо, из носа у него хлынула кровь, и он, на этот раз окончательно отключившись, отбыл в мир грёз. Не помер ведь, наверное.
Отвернувшись от беснующейся старухи, Сё-тян снова посмотрел на Осати-тян.
Когда он протянул руку, девочка, размазывая слёзы, настороженно уставилась на него.
Глаза её молили: «Забери меня домой», — но выразить это действием она никак не решалась. Сё-тян, хоть и сам понимал, как фальшиво это выглядит, улыбнулся ещё шире, однако Осати-тян лишь печально качала головой.
«Ну почему эта девочка…»
Его брала досада.
Сё-тян закусил губу и проглотил готовые сорваться слова.
Дойдя до такого, он уже не мог не признать очевидного.
«До чего же я сентиментален…»
Словно отгоняя стыд, он на миг закрыл глаза, а затем по-новому взглянул на Осати-тян — как на отдельную, самостоятельную личность.
Буйные непослушные волосы выглядели куда приличнее, чем поначалу.
Въевшаяся грязь сошла, и кожа, к которой понемногу вернулся здоровый блеск, зимой была почти не тронута загаром. Насколько хороша собой была её мать, промышлявшая, по слухам, как ночная птица, он не знал, но, даже с поправкой на несколько крепкое сложение, личико у девочки обещало стать вполне миловидным. Красивые брови, выдающие сильную волю, и чуть раскосые глаза сейчас уныло следили за Сё-тяном.
Хотя внешне — ни малейшего сходства.
Сё-тян стиснул кулаки и выругался так тихо, что никто не услышал.
Всё ещё сентиментально гоняясь за тенью «Отаэ-тян», он, хоть на словах и отрицал это столь решительно, где-то в глубине души самовольно накладывал её образ на Осати-тян.
«Отаэ-тян» была, можно сказать, «своей»
— их семьи, земляки, водили знакомство… А с этой девочкой, Осати, его не связывали ни соседские узы, ни дружеская близость, лишь одностороннее покровительство. Искать в ней черты той, которой больше нет, ждать соответствующего поведения и навязывать его — непростительный эгоизм. Неудивительно, что Осати-тян терялась.
— Сама встать сможешь? Осати…
Она ведь взята служанкой на побегушках, так? Раз не ясно, кто хозяин, а кто прислуга, нанятая девочка и не может обрести покой.
Сидевшая на полу Осати-тян захлопала глазами и застыла, растерявшись от перемены в лице Сё-тяна, но…
— Живо вставай, Осати.
…по его приказу поспешно поднялась.
В её взгляде уже не было того света, что недавно словно ждал ласки. Пусть и с замешательством, но будто наконец что-то поняв, девочка успокоилась, и теперь перед ним стояла служанка, готовая исполнить волю «хозяина».
Грустно, но, возможно, именно такими их отношения и должны были быть.
— Возвращаемся на постоялый двор. Иди за мной.
— …Угу.
Сил поправить, что надо отвечать «да», уже не осталось, и Сё-тян развернулся.
И тут он поневоле наткнулся взглядом на взрослых, которые устроились позади и глазели на происходящее, — и не удержался от шпильки:
— Весело вам было смотреть из-за спины?
— Весело.
Глядя, как взрослые дружно кивают, Сё-тян вконец обессилел и уронил плечи.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…