Глава 61. Дитя ночной птицы
— …Вот потому тебе и говорили: «Не лезь, не надо».
— Но я же не мог иначе.
Дядя Дзиро пожурил меня, но я не жалел.
Даже если скажут, что это была жалость, я не стану отпираться. Не стану отрицать и сочувствия.
Я понимал, что это может обернуться лишними хлопотами. Всё-таки передо мной был ребёнок без родных, с трудом выживавший день ото дня. Я смутно догадывался, что он станет цепляться за меня, ища опору.
Но я не мог закрыть глаза на слабый огонёк жизни, который наверняка бы погас, оставь я его без внимания. Ведь угасшую жизнь уже никогда не вернуть.
(…Мысль о том, что я просто ищу утешения и пытаюсь загладить старую вину, настолько труслива, что меня тошнит… Но раз уж я решил взвалить это на себя, остаётся только действовать, а не ныть.)
Были жизни, которые я не смог спасти.
Когда дыхание той жизни навсегда оборвалось у меня на глазах, я понял, насколько глупыми, безнадёжно бездумными и чёрствыми были все мои прежние поступки. Сколько ни тяни руки к прошлому, оно, словно луна в ночном небе, никогда не станет ближе.
В тот миг я осознал: если промедление грозит непоправимой утратой — колебаться нельзя. Замешкайся я хоть на мгновение, и будет слишком поздно. Мои руки ещё слишком коротки и малы для этого.
Всё началось на берегу реки Кисо.
Внезапно поднявшись, Сё-тян с непосредственностью ребёнка, чей взгляд привлекло что-то любопытное, без всякого стеснения быстро подбежал и остановился перед оборванцем, прятавшимся за камнем.
Он протянул зажатую в ладонях миску с тёплой водой. Ребёнок ошарашенно посмотрел сначала на Сё-тяна, а затем на дымящуюся посудину перед собой.
— Выпей.
Протягивая миску, Сё-тян постарался улыбнуться как можно *беззаботнее*.
Всучив её ребёнку, он достал из рукава припасённую на сегодня сушёную хурму и вложил в другую его ладонь. В сушёной хурме много сахара и питательных веществ. Досыта ею не наешься, но продержаться хотя бы день вполне можно.
— И это съешь.
Рука ребёнка, которую Сё-тян взял, чтобы вложить угощение, оказалась потрескавшейся, шершавой и ледяной на ощупь.
Вблизи, несмотря на зимний холод, от найдёныша несло неописуемым зловонием. Пахло звериным духом, словно от паршивой бездомной собаки, обжившей сточную канаву.
Оторванный от человеческого быта, человек начинает источать тот же запах, что и дикие звери, и перестаёт замечать собственное плачевное состояние.
Глаза ребёнка, всё ещё не верящего в происходящее, смотрели на Сё-тяна сверху вниз. Оказавшись рядом, мальчик понял, что тот, видимо, старше его и выше сантиметров на десять.
— Ну, пока!
Стоило Сё-тяну выпустить чужую ладонь, как ребёнок приоткрыл рот, словно собираясь что-то сказать.
Возможно, ему просто не хватало человеческого тепла.
Сё-тян решительно отвёл взгляд, чтобы не давать ему лишних надежд, и вернулся к костру. Лодочники смотрели на него несколько странно, но без осуждения. Быть может, в душе они и сами хотели бы подать милостыню этому бедняге.
Поблагодарив лодочников за возможность погреться у огня, все трое вернулись на тракт. Проходя мимо камней, за которыми прятался ребёнок, Сё-тян заметил, что тот всё ещё ошеломлённо глядит им вслед. Мальчик улыбнулся ему и, помахав рукой, бросил: «Ну, пока!»
Я знал, что буду жалеть, если пройду мимо чужой беды, развернувшейся прямо перед глазами. Сомнения были, но о содеянном я ни капли не жалел. Дядя Дзиро и отец Сабуро, похоже, хотели что-то сказать, но в итоге молча с ним согласились. Будучи его старшими спутниками, они вполне могли бы прикрикнуть и остановить его, сочти это нужным, так что их молчание было сродни одобрению.
Так всё и привело к нынешнему положению дел.
— …Идёт за нами.
— Притворись, что не замечаешь. Рано или поздно отстанет.
— …Эй, Сё-тян, не оборачивайся.
Путешествие втроём, строго говоря, превратилось в путешествие втроём с половиной. Хотя это был скорее не попутчик, а преследователь.
Причём увязался он явно не за всей троицей, а именно за Сё-тяном. Разойдись они сейчас в разные стороны, этот маленький «хвост» без колебаний пристроился бы за мальчиком.
Закутанный в циновку ребёнок хоть и был мал ростом, но выглядел заправским бродяжкой и невозмутимо шлёпал босиком по грязной зимней дороге. Прятаться он, похоже, и не думал — держался в десяти метрах позади, то сокращая расстояние, то снова отставая.
Когда Сё-тян украдкой оглянулся, оборванец, посасывавший сушёную хурму, торопливо спрятал её и отвернулся с таким невинным видом, будто вот-вот примется беспечно насвистывать.
— Нет, ну этого точно пора прогнать… На редкость бесстыжий малый.
— Всё равно мы сегодня заночуем в Унуме. До Кано больше четырёх ри, да и с ногой Сё-тяна лучше пока поберечься. А как зайдём на постоялый двор — внутрь-то он за нами точно не сунется.
Путники добрались до почтового городка Унума, когда время перевалило за половину часа Обезьяны — около половины пятого вечера — и уже начало смеркаться. В пути дорога вильнула прочь от реки Кисо, и перед ними неожиданно вырос горный перевал Уто, изрядно вымотавший Сё-тяна и его спутников.
Всего две ри. От Оты до Унумы — какие-то жалкие две ри, восемь километров. Пусть они и делали привалы, но пройти за день всего восемь километров… Неудивительно, что при мысли об оставшихся сотнях ри до Киото путники приуныли.
Пожалуй, стоило пересмотреть способ передвижения.
По грубым прикидкам, Сё-тян рассчитывал преодолевать по шесть ри — двадцать четыре километра — в день за шесть часов ходьбы, но зимой солнце садится рано, а вдобавок он, к собственной досаде, умудрился стереть ногу в кровь.
(Думал управиться за неделю, но слишком уж размечтался… С такой скоростью мы провозимся больше двадцати дней.)
Оставался крайний вариант — нанять носильщиков и сесть в паланкин, однако тогда двоим его спутникам пришлось бы несладко, пытаясь угнаться за ними, ведь носильщики, как ни странно, передвигаются трусцой. В таком случае можно было бы нанять конного извозчика и пристроить поклажу на лошадь. Но это по карману разве что богачам.
Впрочем, тут уж не до жиру. Раз я только задерживаю остальных, может, и впрямь проще с самого начала ехать верхом наравне с тюками. Всё равно от меня одни хлопоты.
Пока Сё-тян предавался этим размышлениям, они вошли в почтовый городок Унума и разулись на пороге постоялого двора «Марунакая», стоявшего у моста в самом центре поселения. Выбрали его, как было сказано, полагаясь на «чутьё отца Сабуро».
Видимо, тот рассудил, что в центре людно, а значит, проще завести полезные знакомства и подвернётся больше возможностей для дела.
К слову, небольшой мостик рядом с постоялым двором носил весьма громкое название — «Большой мост Дайандзи». Им отвели комнату на втором этаже, откуда открывался вид прямо на эту переправу и сновавший по ней люд.
Благодаря выходу к Верхнему тракту почтовый городок Унума разросся в довольно крупное поселение. Одних только постоялых дворов здесь насчитывалось не меньше двадцати. Вдалеке на юге несла свои воды река Кисо, а сквозь прозрачный зимний воздух едва проступал белеющий штукатуркой донжон замка Инуяма.
Взгляд Сё-тяна почти невольно принялся искать среди прохожих знакомую фигурку.
Он нашёл её сразу. Привалившись спиной к уличному фонарю у моста, ребёнок неотрывно смотрел на постоялый двор, где остановился Сё-тян. Лохмотья на нём были до того чумазыми, что прохожие брезгливо обходили его стороной.
— Ну ты и сердцеед.
Отец Сабуро, тоже выглянувший в окно, заметил съёжившуюся фигурку и с ухмылкой ткнул Сё-тяна локтем в бок.
Мальчик недоумённо поморщился: мол, с чего бы это?
Однако Сабуро, всё так же лукаво ухмыляясь, выдал совершенно неожиданное:
— Неужто не разглядел? Под такой грязью мудрено заметить, но это ведь девчонка.
— …А?
Признаться, я и понятия не имел.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…