Глава 50
(49) Расписанная кожа
Девятый принц рассеянно отужинал с императором Чжунканом и лишь тогда завёл речь об открытии собственной усадьбы.
Император Чжункан хоть и не хотел отпускать сына, но, поразмыслив, что через несколько месяцев тому исполнится восемнадцать и пора уже самому стоять на ногах, согласился. Он немедленно отправил собственноручное распоряжение в обсерваторию, чтобы там подобрали благоприятный день для строительства усадьбы, — но даже при самой большой спешке работы завершатся не раньше чем через полгода.
Услышав, что придётся ждать ещё полгода, девятый принц, и без того хмурый, потемнел лицом ещё сильнее и поспешно сказал:
— Отец, я уже взрослый, и жить дальше в восточном дворце неприлично. А вдруг я ненароком оскорблю кого-то из твоих наложниц? Не лучше ли мне подыскать какое-нибудь место и перебраться туда заранее?
Император Чжункан любил сына ничуть не меньше, чем окружной начальник Чжао, и холодно ответил:
— Что значит «оскорблю наложниц»? Да разве они достойны стоять с тобой рядом? Я неспокоен, если ты будешь жить за пределами дворца. Подождём ещё немного.
И, не обращая внимания на все мольбы сына, сделал вид, что стар и глух.
Девятый принц пересохшим ртом так и не сумел тронуть отца и вернулся ни с чем. Едва ступив на порог восточного дворца, он сменил беспомощно-горестное выражение лица на ледяное; в чёрных глазах то и дело вспыхивали острые блики, не позволявшие смотреть на него в упор.
Прислуга восточного дворца давно привыкла к переменчивому нраву девятого принца — то одному, то другому — и потому опускала головы, затаив дыхание. Без приказа никто не смел приближаться к нему с услугами; даже умывание и переодевание принц совершал сам. Он словно не выносил чужих прикосновений: в хорошем расположении духа, быть может, и не разразится, но в дурном — берегись, можно и не увидеть завтрашнего солнца.
Медленным шагом он подошёл к письменному столу, как обычно открыл потайной ящичек, достал пожелтевший свиток и не спеша развернул его на столе.
Не дожидаясь приказа, слуги сами поднесли несколько подсвечников, чтобы принцу было лучше видно.
Картине было много лет: края истёрлись, бумага слегка потрескалась — того и гляди порвётся или покроется неисправимыми заломами. Тушь давно выцвела, но всё ещё можно было различить стройную фигуру, стоящую под цветущим персиковым деревом.
Девятый принц молча смотрел на неё долгое время, затем приказал:
— Приготовьте кисть и тушь.
Слуги тотчас принесли письменные принадлежности и разложили их в порядке, а одна служанка налила воды и принялась растирать тушь.
Девятый принц взял кисть и бережно обвёл расплывшиеся линии, а когда добрался до лица на портрете, на губах его заиграла нежная улыбка. Он не был таким нерешительным, как император Цзуншэн: тот и любимую упустил, и даже лица её не посмел запечатлеть. Принц хоть и смутно понимал то чувство — «любовь рождает тревогу, любовь рождает страх», — из-за которого человек терзается сомнениями, но разделять его не собирался.
Если уж он кого-то полюбит, то не то что какой-то начальник дворцовой стражи — сам Небесный владыка не встанет у него на пути. Император Цзуншэн не сумел нарисовать Ю Шу, а он напишет в один взмах кисти, потому что сердце его твёрже.
Среди раздумий прекрасное лицо юноши уже легло на бумагу. Подумав, принц развёл немного цветной туши, добавил у виска юноши розовую камелию, нарисовал алую повязку на лбу с рубином и, наконец, переодел его из скромного синего халата, что написал Безымянный отшельник, в роскошное одеяние с вышитыми пионами.
— Ах, какой же красавец-юноша!
— не удержавшись, восхитилась служанка, привлечённая преображённой картиной, но, поняв, что потревожила принца, поспешно опустилась на колени с мольбой о прощении.
— Ничего страшного, ты сказала правду.
— Девятый принц был в отличном расположении духа и, на удивление всем, даже улыбнулся служанке.
Вечно холодный и давящий восточный дворец вдруг словно озарился весенним теплом и ясным ветром — все втайне подивились. В эту минуту быстрым шагом вошёл стражник и, опустившись на колени, отдал поклон.
— То дело разузнали?
— Девятый принц, обмакивая тонкую кисть в золотой порошок и обводя узоры на одежде юноши, задал вопрос глухим голосом. Улыбка с его лица уже исчезла, и оно снова стало суровым и ледяным, как всегда.
— Докладываю, господин: я всё выяснил. Молодой господин Чжао пострадал безвинно…
Стражник подробно доложил о борьбе между принцами при дворе, а затем обстоятельно описал, как начальник округа Линьаньской управы подставил Ю Шу. Будь здесь император Чжункан, он бы удивился: его осведомлённость уступала осведомлённости подчинённого собственного сына.
Чем холоднее становилось лицо девятого принца, тем осторожнее ложилась кисть — как бы не испортить одеяние любимого. Это была сцена их первой встречи, её стоило запомнить.
Когда принц вывел последний штрих, доклад стражника подошёл к концу. Девятый принц слегка подул на ещё не просохшую тушь и бесстрастно спросил:
— Где сейчас те преступники?
— Докладываю, господин: они уже в пути, их ссылают в Юньчжоу.
— Зачем в Юньчжоу? Направьте в Сянцянь.
— Одной фразой он решил их участь.
Сянцянь — земля, где живут мяо: солончаки, ядовитые травы и твари, малярийные испарения. Местные мяо владеют тайным искусством выращивания ядовитых тварей и к тому же крайне нелюдимы. Сосланному туда — десять смертей из десяти: едва войдёшь в город, как следом шагаешь в гроб. Конвойные даже близко не смели подойти: у ворот передавали бумаги, выталкивали арестантов — и бегом прочь, кто быстрее.
Стражник уже понял, к чему клонит господин, бросил на него короткий взгляд и отправился исполнять приказ.
Девятый принц закончил картину, опёрся обеими руками о стол и долго смотрел на неё, пока в подсвечниках не догорело масло и свет не начал мерцать. Лишь тогда он бережно убрал свиток в потайной ящичек, умылся и лёг спать.
Той ночью мучивший его с детства сон наконец переменился: вместо бесконечной погони за смутным силуэтом ему снилось, как он обнимает и ласкает кого-то, и лишь под утро он очнулся от захватывающей дух неги. Резко открыв глаза, он перевернулся и сел; сперва, раскрасневшись, с наслаждением пережил видение, а затем потянулся рукой к скользкому тёплому низу живота.
Во сне с ним был Ю Шу… конечно же, Ю Шу! Его заплаканные глаза, припухшие от поцелуев губы, тело цвета нефрита, такое приятное на ощупь — всё стояло перед глазами. А та упоительная близость, то сокрушающее душу блаженство — будто всё происходило наяву!
Девятый принц снова и снова переживал видение, и кровь вскипала; только что утолённое тело снова начало разгораться. Теперь он понял, каким образом хочет обладать Ю Шу. Не держать его при себе, не любоваться им — а завладеть, слиться, чтобы он стал частью его самого.
Только заполучив Ю Шу, он избавится от кошмаров, не дающих спать ночами; только тогда утихнет боль несбыточного желания; только тогда оживёт сердце, обратившееся в пепел. И лишь владея Ю Шу, он не впадёт в бешенство и тоску, не будет терзаться сомнениями, не погаснет душой и не сгинет в отчаянии, разрушив сам себя.
Лишь теперь он нехотя признал: он действительно перерождение императора Цзуншэна. Те прежние сны — полные отчаяния, страха и разрывающей сердце тоски — свидетельствовали: они любили одного и того же человека и оба пришли ждать его. Разница лишь в том, что император Цзуншэн умер, не сомкнув глаз, а он — он наконец дождался.
То взволнованно, то тревожно, девятый принц лишь спустя долгое время встал с постели и оделся.
Тем временем — усадьба Чжао.
Щеку Чжао Юйсуна наполовину распухло от удара девятого принца. Чтобы не ударить в грязь лицом, он не решился сразу идти к отцу и деду и лишь наутро, когда опухоль немного спала, припудрил лицо и отправился в главные покои к отцу.
Отец его был главой академии Ханьлинь, чиновником второго ранга — должность невысокая, но в будущем он вполне мог войти в кабинет министров; одним словом, один из самых именитых сановников династии Ся Ци. Выслушав рассказ сына, господин Чжао, мнивший себя человеком чистым и неподкупным, ощутил немалое неудовольствие. Если в доме и впрямь заведётся наложник, прислуживающий телом, его карьере, без сомнения, придёт конец — а то и вовсе закроется путь наверх.
Он был не таков, как окружной начальник Чжао: тот смотрел лишь на сиюминутную выгоду и не придавал значения доброму имени. К тому же, даже если Ю Шу обретёт милость, выгода ни за что не достанется второй ветви рода — напротив, сильно навредит главной.
— Деду ничего не говори. Он стар, мыслит туго; в лучшем случае отошлёт Ю Шу, но разве это решит проблему в корне?
— вполголоса наставлял господин Чжао.
— Помнишь ту карманную собачку, что держал девятый принц? В тот год ты здорово перепугался.
Чжао Юйсун побледнел:
— Помню.
Как не помнить? Ему тогда было восемь, девятому принцу — семь. Иноземные послы поднесли в дар белоснежную карманную собачку, и император Чжункан подарил её младшему сыну на забаву. Девятый принц полюбил собачку, назвал Снежком и дни и ночи не выпускал из рук: вместе ел, вместе спал, не расставался — души в ней не чаял. Но прочие принцы позавидовали и, улучив момент, заманили Снежка свежим мясом. Поиграть не успели — только погладили пару раз, — а девятый принц едва не отрубил им руки и ноги.
В конце концов Снежка выбросили; наложницы не посмели взять его к себе, и он был предоставлен собственной участи.
В тот год девятый принц одним ударом меча отсёк шестому принцу полруки, и кровь брызнула прямо в лицо Чжао Юйсуну. Ему было всего восемь, он отродясь не видывал такого; вернувшись домой, слёг с жаром и полмесяца мучился кошмарами, прежде чем поправился. Одним словом, девятый принц — человек крайне властный: что сам заприметил, того другим не даст и пальцем тронуть. А если вещь запачкают — пусть даже самую любимую — он без колебаний выбросит.
С трудом пережив в памяти кровавое прошлое, Чжао Юйсун просветлел глазами:
— Отец, вы хотите сказать — запачкать Ю Шу?
Господин Чжао кивнул:
— У девятого принца брезгливость: он любит чистое. Дай ему понять, что приглянувшаяся ему вещь лишь снаружи чиста, а внутри полна грязи — и посмотри, как он с ней поступит.
Чжао Юйсун поспешно согласился, вернулся к себе и велел слугам разузнать, чем в последнее время занимается Ю Шу, — чтобы найти зацепку. Но, к его удивлению, Ю Шу вовсе не походил на распутного гуляку, каким его малевала молва: напротив, был тих и послушен, без нужды из дому не выходил — то книгу читал в своей комнате, то беседовал с Ван-ши, то прогуливался по двору, ловил стрекоз, бабочек и цикад, сажал их в стеклянную банку и мог любоваться часами, а потом выпускал на волю.
— Ловит стрекоз и бабочек, а потом выпускает? Ты уверен, что описываешь не какую-нибудь барышню?
— недоверчиво спросил Чжао Юйсун.
— Истинно так, смею ли я обманывать господина!
— Слуга бухнулся на колени с воплем о невиновности. Он и сам сомневался, какого пола господин Ю Шу: надень на него женское платье — и не отличишь от девушки. Иные благородные девицы и то уступали ему в скромности и кротости.
Чжао Юйсун потёр виски — голова раскалывалась. Девятый принц больше всего любит чистое; прежнее дело об убийстве уже доказало, что Ю Шу подставили. В глазах принца он не просто чист — он ещё и слаб, а потому ещё более жалок. А увидь принц Ю Шу вживую — так вовсе зацелует!
Как ни завидовал Чжао Юйсун, а приходилось признать: внешность Ю Шу — сплошное преимущество. Лицо нежное, глаза большие, кожа белая, губы розовые, взгляд необыкновенно ясный и прозрачный — ну как не залюбоваться? А в придачу этот тихий, ленивый, кошачий нрав — да он девятого принца с ума сведёт!
Чжао Юйсун ломал голову, как вдруг мимо двора, напевая песенку, прошёл его двоюродный брат из третьей ветви, Чжао Юйлинь, с кричащим пионом за ухом. Юйсуна внезапно осенило, и он мысленно усмехнулся: как же я раньше не додумался? Чем чище белая бумага, тем легче её замарать в разные цвета. А когда на бумаге уже не останется места для письма — её, само собой, выбросят.
Подумав так, он немедленно позвал собиравшегося развлекаться Чжао Юйлиня и увёл его для разговора.
Тем временем Ю Шу рассеянно позавтракал и, кряхтя, принялся выпрашивать у Ван-ши серебряные ассигнации. Та не стала спрашивать, зачем ему, — просто сунула целую толстую пачку и велела пораньше возвращаться домой. Окружной начальник Чжао, хлопоча о переаттестации и переводе, с рассвета разъезжал по связям.
Ю Шу пообещал вернуться до заката, спрятал ассигнации во внутренний карман и не спеша направился к лавке картин и каллиграфии. По дороге он мысленно связался с малышом-духом и попросил разузнать, где хранятся картины Безымянного отшельника.
Малыш-дух смущённо ответил:
— Господин, я ни одной грамоты не знаю, откуда мне различать картины Безымянного отшельника? Но в столице есть один дух из учёных, что без ума от живописи и каллиграфии. Если найти его, может, что и выведаем.
— Тогда приведи его.
— Ю Шу махнул рукавом.
Малыш-дух вскоре привёл духа с благообразной, изящной внешностью. Дух тот был престранный: позабыл своё прижизненное имя и взял себе изящный псевдоним «Бессмертный в картине», да ещё требовал, чтобы Ю Шу непременно так его величал. Ю Шу без тени смущения принялся звать его «бессмертный наставник» и так улестил, что тот в конце концов отказался даже от талисмана изначальной ци инь-ян и безвозмездно разыскал для Ю Шу подлинник Безымянного отшельника.
Ю Шу отдал за картину три тысячи лян, уложил её в искусно сделанный бамбуковый футляр, повесил на грудь и неторопливо побрёл к уличке с закусочными. На полпути его вдруг преградил вынырнувший откуда-то Чжао Юйлинь:
— Двоюродный братец, ты куда это?
— Есть.
— Ю Шу был мальчик честный, врать не умел.
— Тьфу, что хорошего в уличных ларьках? Пойдём-пойдём, братец отведёт тебя в одну частную кухню. Вот где еда по-настоящему вкусная: и в рот не взял, а от одного запаха и вида сыт по горло, да и после ещё месяцами вспоминать будешь.
Чжао Юйлинь подмигивал, строил двусмысленные рожи и рассыпал намёки. Но Ю Шу был прямодушен, понимал всё буквально — и так увлёкся, что рот потек.
— Братец меня отведёт?
— Он машинально облизнулся.
— Само собой, идём сейчас же!
— Чжао Юйлинь схватил его за руку и утащил.
Чжао Юйсун, получив весточку от Чжао Юйлиня, пригласил с собой Сюэ Ванцзина и отправился во дворец к девятому принцу. Но не успели они дойти до ворот Сюаньу, как увидели девятого принца, во весь опор скачущего верхом. Оба поспешно отступили в сторону и, согнувшись, отдали поклон.
Девятый принц натянул поводья, остановил коня перед ними и, указав плетью на Чжао Юйсуна, сказал:
— Вчера забыл тебе сказать: ты больше не мой сотоварищ по учёбе. В эти ворота тебе хода нет, верни пропуск.
Слова эти не были ни укором, ни насмешкой — просто спокойное извещение. Но чем холоднее был тон принца, тем сильнее Чжао Юйсун кипел от стыда и злости и не удержался:
— Осмелюсь спросить, ваше высочество, в чём моя вина?
— Ты использовал меня как дубину — и ещё спрашиваешь, в чём вина? Чжао Юйсун, десять лет ты был моим сотоварищем, а, видно, позабыл, каков долг подданного.
— Девятый принц хлестнул плетью и усмехнулся: — Ты первый во всей династии Ся Ци, кто посмел меня обмануть и использовать.
Чжао Юйсун побелел как полотно, в голове помутилось; удержаться на ногах он мог лишь, ухватившись за слугу. А пришедший с ним Сюэ Ванцзин уже поспешно отодвинулся, сторонясь его как чумы. Он и вчера всё понял: Чжао Юйсун невзлюбил молодого господина Чжао, иначе не распустил бы ложные слухи, не вырядил бы того в пух и прах и не вытащил бы его с принцем поглазеть на зрелище.
Вздумай принц возненавидеть молодого господина Чжао — непременно осрамил бы его, и тогда главной ветви рода Чжао в столице не удержаться. Эта мелкая хитрость обычно не заботила принца, но Чжао Юйсуну не повезло: принц с первого взгляда влюбился в молодого господина Чжао. И всё разом переменилось.
Прежние хулы на молодого господина Чжао теперь, верно, засели в сердце принца занозой: увидит Чжао Юйсуна — и тянет её выдернуть. А если тот и дальше будет мозолить глаза — принцу и вовсе невмоготу.
Подумав так, Сюэ Ванцзин лишь мысленно сказал Чжао Юйсуну: «Сам накликал беду». Молодой господин Чжао приехал в столицу с отцом по делам службы, через два-три месяца уедет — стоило ли так изощряться против него? Не тронь он его — и не было бы у молодого господина Чжао случая встретиться с принцем, а не встреться они — не было бы и сегодняшней опалы.
Девятый принц — человек, не терпящий сора в глазах; уж если кого возненавидел, то навсегда. А император Чжункан и вовсе беспощаден: того, кто посмел строить козни против его сына, он, чего доброго, втопчет в грязь. Через несколько месяцев — государственные экзамены и дворцовые испытания, а Чжао Юйсун — первый среди соискателей; как бы его карьере не прийти конец.
Что Сюэ Ванцзин мог сообразить, то и Чжао Юйсун сообразил. Он бросился вдогонку за принцем, умоляя о пощаде, не обращая внимания на то, как глазеют на него у ворот. Видя, что принц вот-вот ускачет, он вынужденно крикнул:
— Ваше высочество, вы к Ю Шу? Он с утра ушёл с Чжао Юйлинем.
Девятый принц тотчас развернул коня:
— Где они?
— Они всегда любили погулять; сейчас они, должно быть, в Переулке ив и туманов.
— Чжао Юйсун уже хлебнул горького за свои наветы на Ю Шу, но теперь был как тигр, севший на спину — не слезть. Раз принц отринул его, нельзя допустить, чтобы Ю Шу обрёл милость, иначе второй ветви рода придётся ещё хуже.
— Переулок ив и туманов?
— Голос принца отяжелел, будто он не верил своим ушам.
Император Чжункан был человеком непомерного честолюбия: он вознамерился объединить все земли, вернуть славу предков, а потому правил железной рукой — не только жестоко карал взяточников и казнокрадов, но и всей силой наводил порядок при дворе. Он издал целый ряд указов, и один из них строжайше запрещал чиновникам посещать публичные дома — под страхом отставки.
Но плоть человеческая слаба, и запретами её не унять: хоть все весёлые кварталы закрой, вожделение не унять. Открыто заведений не держали, и сводни снимали тихие домики в глубине переулков, растили там красавиц-«дочерей», а когда те подрастали — зазывали «мужей».
«Мужьям» не нужно было приходить каждый день — лишь изредка навещать «дочек» и платить за пудру и румяна. Со временем все эти хитрости стали известны каждому, и желающие вернуться к старому ремеслу селились кучно, поджидая, пока «мужья» сами явятся.
Судя по почерневшему лицу девятого принца, то место было не какое-нибудь, а именно тот самый Переулок ив и туманов, куда и направился Ю Шу.
Сюэ Ванцзина при виде налитых кровью глаз господина затрясло; он провёл пальцем по горлу, показывая Чжао Юйсуну, что тому не сносить головы. Знал ведь, что принц влюбился в Ю Шу с первого взгляда, а когда тот увязался за гулякой Чжао Юйлинем — и не подумал остановить. Верно, нарочно! Какая ему от этого польза, какая польза роду Чжао? И впрямь забыл долг подданного!
Сетуя про себя, Сюэ Ванцзин, однако, не смел мешкать: видя, что принц уже умчался, он поспешно одолжил лошадь у стражника и пустился следом. Чжао Юйсун поколебался, но злорадство взяло верх — нанял паланкин и велел нести себя в Переулок ив и туманов.
Говорят, незнание — благо. Ю Шу и не ведал, что угодил в паучье гнездо: он лежал на животе у пруда и разглядывал черепаху. В конце времён разве увидишь безобидные цветы-травы и зверюшек? Потому он любил тратить уйму времени, любуясь всем вокруг. Пусть этот мир кишит чудищами и нечистью, но небо здесь синее, цветы душистые, солнце тёплое, вода зелёная, зверюшки живые и милые — есть в нём своя красота.
Он достал из-за пазухи лепёшку, откусил сам, кусочек бросил в пруд; увидев, как черепашка высовывает голову и хватает угощение, прикусил губу — на щеках проступили две глубокие ямочки.
Чжао Юйлинь и сводня стояли неподалёку, дивясь.
— Второй господин, где вы откопали такое сокровище? Мои «дочки» все как на подбор — цветут и манят, а он вошёл — и глазом не повёл, только черепаху в пруду разглядывает. Он вообще зачем пришёл?
— Есть пришёл.
— Чжао Юйлинь смутился и поторопил: — Я ему наплёл, что ты держишь харчевню и готовишь лучше всех в столице. Скорей вели кухне накрывать, а то он наглядится на черепаху, не найдёт еды — и уйдёт. Скажу тебе: у их главной ветви добра больше, чем у всех наших четырёх ветвей вместе взятых. Обслужи его как следует — и ассигнации рекой потекут.
Чжао Юйлинь за столько лет в столице кого только не повидал — и жуликов, и святош, — и людей разбирал неплохо. Уж он-то разузнал нрав Ю Шу; да и по одним этим чёрно-белым, прозрачным до дна глазам видно было, что за человек перед ним.
Не то что хитростей — он и соврать-то, поди, не умеет. Видно, дядя с тёткой слишком баловали его, вырастили вечным ребёнком. От этой мысли Чжао Юйлинь почувствовал и стыд, и угрызения совести, но ради обещанных Чжао Юйсуном пяти тысяч лян серебром волей-неволей должен был сбить парня с пути.
Сводня впервые видела гостя, который пришёл в такое заведение не за девками, а просто поесть, и невольно рассмеялась:
— Ну ладно, сейчас распоряжусь насчёт кухни. А как подавать будут, позову самых красивых девок — поглядим, взаправду ли он чистёхонек али притворяется! Кстати, я недавно взяла новую дочку — такая красавица, такая стать… такая, такая…
Грамоты сводня не знала, потому, покряхтев, так и не подобрала слов и лишь махнула рукой:
— Тьфу, да придёт — сам увидишь. Во всей столице нет девки краше; хоть во дворец в наложницы — и то сгодится. Покажешь её молодому господину Чжао — глядишь, он и про черепаху свою забудет.
Чжао Юйлинь загорелся любопытством и принялся торопить её привести девку.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Как перевод?
Оцените качество перевода этой новеллы.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…