Глава 40
(39) Сорок тысяч
Если говорить честно, император, столько лет находившийся под гнётом покойной императрицы, при виде третьего сына, столь похожего на неё лицом, невольно испытывал страх и угрызения совести. Особенно по мере того, как третий сын взрослел, его стать становилась всё более выдающейся, а благородная аура затмевала даже самого императора. Спрашивается, как мог он не желать тому смерти.
Видя, что толпа людей подошла к его ложу с необычным выражением лиц, император заговорил первым, напуская на себя строгость, чтобы скрыть страх:
— Почему ты не занимаешься похоронами наследного принца и наложницы, а вместо этого без доклада врываешься в мою опочивальню? Кто тебя таким правилам учил?
— Ваш сын с малых лет был изгнан из дворца и никаких правил не обучался, прошу отца-императора простить меня.
Цзи Чанъе слегка уколол его этими словами, однако выражение лица у него было весьма мягким. Он поприветствовал вдовствующую императрицу, затем присел у ложа и неторопливо продолжил:
— Ваш сын пришёл доложить отцу-императору о делах похорон.
— Хорони по рангу наследного принца и императрицы, и дело с концом, зачем докладывать? Если ты даже с этим не можешь справиться, передай дело младшему брату, ему тоже не помешает набраться опыта.
Император отложил кисть и указал на сидящего рядом с вдовствующей императрицей толстяка.
Шестой принц, прищурив маленькие глазки, выдавил из себя неловкую улыбку в сторону старшего брата. Кто же не хочет стать императором? Даже такой трус, как он, не собирался отталкивать свалившийся с неба пирог. Вдовствующая императрица уже дала согласие — после восшествия на престол ему не нужно будет ни о чём заботиться, только есть, пить, веселиться и раздавать приказы, а ещё можно будет набрать во дворец красавиц со всей Поднебесной — чем не жизнь лучше, чем у князя?
Цзи Чанъе, будто с облегчением выдохнув, сложил ладони в поклоне в сторону шестого принца:
— Тогда это дело я передаю младшему брату.
Он прямо-таки признал собственную неспособность.
— Договорились, договорились.
Шестой принц, довольно улыбаясь, махнул рукой.
Цзи Чанъе как раз вовремя добавил:
— Поскольку седьмой брат ещё не объявил о похоронах, тела наследного принца и наложницы Сяо никак не сдвинуть с места. Даже десяток дюжих молодцов не смогли их поднять — они будто приклеены к плитам, словно весят тысячу цзиней. Я ничего не смог поделать и лишь накрыл их двумя кусками белой ткани. Если младший брат берётся за это дело, не соизволит ли он сходить к гробу и попросить седьмого брата, мол, человек умер — и дух его погас, как лампада, пусть отпустит наследного принца и наложницу Сяо. Сейчас погода стоит жаркая, телам негоже вечно лежать в зале Сюаньдэ — рано или поздно они начнут гнить и смердеть, да и уронят достоинство наследного принца и благородной наложницы.
Голос его был мягок и учтив, однако в словах сквозила насмешка.
Какое уж там достоинство у нынешнего наследного принца и наложницы Сяо? После столь необычайных событий весть разнеслась повсюду — и в высших кругах, и по улочкам и переулкам. А уж после смерти Ван Сянцяня и Ван Тянью все решили, что партия наследного принца — одного поля ягоды, все они — отъявленные злодеи с лицом человека и сердцем зверя. И без того не блестящая репутация теперь стала вовсе непотребной.
Достойны ли они погребения по рангу наследного принца и императрицы? Как бы гроб не вынесли на улицу, а народ не забросал его тухлыми яйцами и гнилыми овощами. При мысли об этом до сих пор молчавшая наложница Чэн вдруг рассмеялась.
За несколько коротких дней с ней произошли разительные перемены. Раньше она только и делала, что читала по лицу вдовствующей императрицы, а теперь сидела от неё подальше, да ещё и не в траурных одеждах, а в алом платье, с ярко подведёнными бровями и глазами — вид одновременно и соблазнительный, и жутковатый.
Поскольку усадьба князя Сяо служила ей щитом, император ничего не мог поделать с этой убийцей, но и видеть её злорадство не желал, а потому тотчас прикрикнул:
— Чего ты смеёшься? Нарушаешь этикет перед императором — вон отсюда!
Наложница Чэн откинулась на спинку стула, усаживаясь ещё прочнее, и негромко, с расстановкой произнесла:
— Ваша наложница смеётся над глупостью императора! Прелюбодеяние с мачехой, сговор с целью захвата власти, заговор против трона, отравление кровных родственников — эта мать и сын совершили все мыслимые смертные грехи. Император не только не казнит их с девятью поколениями родни, но и хоронит по рангу наследного принца и императрицы. Пусть сановники не станут считаться, пусть народ не станет считаться — но разве предки в девяти источниках не станут считаться? Ваша наложница опасается, что, когда гроб довезут до императорского мавзолея, предки не откроют ворота — вот будет неловко. Да и императору, сойдя в девять источников, будет нечего сказать в своё оправдание.
Наложница Чэн сошла с ума? Это же открытое проклятие императора! Сановники не смели и рта раскрыть, в зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как падает иголка, лишь тяжёлое, прерывистое дыхание императора, доведённого до крайней ярости, да шорох — это шестой принц то и дело утирал пот со лба.
Поначалу казалось, что с похоронами всё просто, но кто бы мог подумать, что мёртвый дух всё ещё крепко держит тела наследного принца и наложницы Сяо — похоже, он и в аду не собирается их отпускать. Слишком жестоко. Однако слова наложницы Чэн были ещё жёстче. Взглянуть на преступления, что император годами потворством своим позволял наследному принцу и наложнице Сяо — он и впрямь не оправдал доверия государства и народа, а уж тем более предков, создавших великую эпоху Великой Мин. Кто знает, не взирают ли они сейчас на него сверху и не ниспошлют ли новую небесную кару?
При этой мысли император облился потом, сердце его заколотило как барабан. То он нервно озирался по сторонам, то закрывал глаза, поджимал губы и колотил себя в грудь, словно в любой миг готов был лишиться чувств. Смерть — не конец, а начало иного пути; за злодеяния, совершённые при жизни, придётся расплачиваться после смерти — это безмерно усиливало его страх перед кончиной. Что трон, что власть? В решающий миг от них нет никакого проку. Знал бы заранее — не стоило тогда…
Император то погружался в отчаяние и раскаяние, то скрежетал зубами от злости, но в конце концов верх взял его своенравный характер. Он с трудом поднял кисть и продолжил писать указ о передаче престола. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы третий сын взошёл на трон и лишил его посмертных почестей. Если тот навешает ему какой-нибудь скверный посмертный титул — тогда и перед предками будет стыдно, и дурная слава на века.
Вдовствующая императрица не удержалась и подалась вперёд, сердце её колотилось от волнения. Она не верила, что эти люди посмеют вырвать императорскую кисть прямо из рук.
Шестой принц весь затрясся, жир на нём ходуном ходил, изо рта с шумом вырывалось тяжёлое дыхание. Столько лет терпеть унижения — и вот наконец дождался! Как только старый хрыч умрёт, он немедленно объявит набор красавиц, соберёт сокровища и до отказа набьёт гарем и личную казну.
Несколько старых князей пришли в ярость, но, видя, что третий племянник взирает на них с полным безразличием, постепенно успокоились. Пусть пишет указ — не беда. Заберём и подправим иероглифы. Дворец уже окружён со всех сторон императорской гвардией, даже птица не пролетит. Откуда снаружи узнают, что происходит в зале Воспитания Сердца? Как говорится: «Победитель — царь, побеждённый — разбойник».
Однако они и не предполагали, что третий князь безразличен, а вот демоническая язва на теле императора — вовсе нет. Она уже пообещала тому грозному духу помочь третьему принцу взойти на трон. Если указ обнародуют — как бы тот не выдрал её из тела императора живьём и не сжёг в пепел.
При этой мысли она выдохнула чёрный туман, разъевший ткань на груди императора, и, дрожа и извиваясь, высунула голову, зловеще процедив:
— Цзи Чжэнцзэ, ты прямо-таки не прозреешь, пока гроб не увидишь!
Едва она показалась и заговорила, все в зале оцепенели от ужаса. Особенно вдовствующая императрица — она с визгом свалилась с расшитой подушки, рассыпав шпильки и серьги, лицо её перекосилось. Так эта демоническая язва… она что, живая?!
Больше всех перепугался сам император. На груди выросла такая штука, да ещё и порождённая мёртвым духом — он и тронуть её боялся, и смотреть страшно. Уже несколько дней он не снимал одежды и не мылся. Впрочем, даже если бы он и осмелился, прислуживающие евнухи и служанки не посмели бы.
Император хотел, чтобы придворный лекарь срезал её, но оказалось, что она срослась с сердцем. Если не вырезать сердце вместе с ней — избавления не будет вовек. Однако самое страшное всё же случилось: она, она не мёртвая плоть, она движется и даже говорить умеет!
Посторонним и то было жутко до мурашек, что уж говорить о том, что творилось в душе императора. Он отчаянно хотел лишиться чувств, но сердце, подчинённое демонической язве, билось на удивление сильно. А вечно враждебная ему наложница Чэн ещё и поспешно влила в него чашку крепкого снадобья — как бы он не отдал концы.
Эти женщины — все они хотят, чтобы он жил и мучился!
Император чувствовал себя совершеннейшим неудачником, но слова демонической язвы низвергли его в ещё более глубокую бездну.
— Думаешь, получишь почётный посмертный титул, и в земле будешь царствовать и наслаждаться роскошью? Слишком сладко мечтаешь! Родиться владыкой людским — и впрямь немалая заслуга. Если будешь хорошо править страной и заботиться о народе — после смерти стать божеством тебе сам бог велел. Но если будешь тёмным и бестолковым, доведёшь народ до гибели — кармическое воздаяние обрушится на тебя стократно. Из страха перед родом покойной императрицы ты намеренно задерживал подкрепление, из-за чего на границе погибли сотни тысяч воинов, а жители пяти городов легли вместе с ними в могилу. Их души выстроились в очередь перед Янь-ваном, чтобы подать на тебя жалобу. Твои свитки прегрешений накопились весом в миллион цзиней. Когда настанет час расплаты, тебе и за десять тысяч перерождений не искупить вину. Разве что из жизни в жизнь перерождаться муравьём, чтобы тебя топтали поколение за поколением, — пусть и ты изведаешь, каково быть ничтожеством, что жизнь его — травинка под ногами. Таков круг перерождений, таково воздаяние за причину и следствие — никому не уйти!
На самом деле последствия не должны были быть столь суровыми, но император несколько раз покушался на жизнь Пурпурной звезды владыки небес, чем уже прогневил Небо — вот это и есть истинное прегрешение. Даже если бы мёртвые духи не пришли за ним, Небо ниспослало бы кару, и участь его была бы ещё горше. Но эти сокровенные причины не для чужих ушей.
Закончив, демоническая язва перевела взгляд на шестого принца и зловеще усмехнулась:
— Цзи Сюй, а ты достоин сесть на трон? Глянь-ка себе на макушку. Сначала расплатись по своим долгам! Люди делают — Небо видит. Не пришло возмездие — значит, не пришёл срок.
Последняя надежда императора разбилась вдребезги. Превратиться в муравья, которого топчут из поколения в поколение, — вот что ждёт его после смерти? Уж лучше вовсе исчезнуть, рассеяться без следа! Огромное отчаяние и раскаяние наконец сломили его. Он швырнул указ и, вцепившись себе в грудь, принялся рвать её ногтями — решил погибнуть вместе с язвой.
Демоническая язва разинула рот, вцепилась ему в палец и разразилась пронзительным, режущим ухо хохотом. Ненавидишь? Раскаиваешься? Боишься? Прекрасно. Именно этого она и добивалась!
Тем временем шестой принц в ужасе таращился на собственную макушку. Он хоть и был труслив и никчёмён, но и за ним водилось немало злодеяний против Неба и людей, так что слова эти задели его за живое. В этот миг душа его чуть не разлетелась от страха. Какое там императором — он и князем-то быть не хотел, лишь бы найти буддийскую обитель и постричься в монахи. Небось нечисть туда не сунется?
Он подхватил указ, в три приёма разорвал его в клочья и, обезумев, выбежал вон:
— Не буду я императором! Не ищите меня! Я понял, что виноват!
В тот же миг демоническая язва, откусившая императору палец, медленно обратилась в чёрный дым с отвратительным смрадом и рассеялась в воздухе. А император вдруг завалился навзничь; грудь его начала медленно проваливаться, образуя гниющую, сочащуюся гноем чёрную дыру.
Перемена произошла так стремительно, что лишь спустя несколько вдохов сановники очнулись от оцепенения. Один лишь Цзи Чанъе неторопливо подошёл, пощупал пульс императора и объявил:
— Отец-император почил.
Отлично, наконец-то почил! Такова была мысль всех присутствующих, включая вдовствующую императрицу. Пока император жив — нечисть не рассеется, в столице будет царить смута, народ в тревоге, того и гляди вспыхнут беспорядки.
— Ваше величество, прежний император отошёл в мир иной, просим вас скорбеть умеренно и беречь себя.
Князь Вэй заговорил первым, остальные сановники пришли в себя и, пав на колени, принялись славословить нового владыку.
Цзи Чанъе кивнул, лицо его оставалось бесстрастным.
Восшествие нового императора на престол, разумеется, требовало пышных церемоний, а в придачу пришлось заниматься похоронами императора, наследного принца, наложницы Сяо и седьмого князя. В столице на некоторое время ввели строгий порядок. Преступления наследного принца и наложницы Сяо были преданы огласке, их лишили княжеских титулов и рангов, низвели до простолюдинов, после смерти не допустили в императорский мавзолей и лишили жертвоприношений — участь поистине плачевная. Зато похороны седьмого князя провели с большой пышностью, новый император лично возглавил поминальную церемонию и оказывал вдовствующей наложнице Чэн великое почтение. Что до похорон прежнего императора — кроме вдовствующей императрицы, искренне по нему рыдавшей, остальные сановники лишь вздохнули с облегчением.
Умер он крайне непочётно, и новый император не стал это скрывать: велел придворному летописцу записать всё как было и даровал ему посмертный титул «Ян». «Ян» означает «сластолюбивый, пренебрегающий делами правления» и «вносящий смуту изнутри и извне». По одному этому иероглифу видно, до какой степени новый император презирал прежнего.
Кое-кто из закостенелых сановников был крайне недоволен, то и дело подавал доклады с просьбой изменить посмертный титул, прямо называя такой шаг «великим непочтением». Однако в день погребения все они разом прикусили языки и в душе пожалели о своих словах. Гроб прежнего императора, когда его донесли до мавзолея, вдруг резко осел вниз — и все восемьдесят один канат разом лопнули, так что носильщики попадали наземь.
Поначалу никто не заметил ничего необычного, решив, что гроб слишком тяжёл, а верёвки слишком тонки — просто несчастный случай. Церемониймейстер немедленно заменил канаты на более толстые и прочные, но гроб снова не сдвинулся с места. Тогда добавили ещё несколько десятков дюжих молодцов — и вновь ни с места. Тут уж все поняли: дело нечисто.
Время погребения уже подходило к концу, и новому императору ничего не оставалось, кроме как, стоя на коленях перед мавзолеем, собственноручно написать указ о покаянии, сжечь его предкам, а затем велеть поднимать гроб.
На этот раз добавили ещё десять человек — и снова без толку. Тогда один уважаемый старый князь, немного подумав, предложил новому императору написать указ о покаянии от имени прежнего императора. Новый император попробовал — снова сжёг его предкам, и только тогда гроб сдвинулся с места.
Тут уж те, кто хотел изменить посмертный титул, окончательно потеряли надежду. Ведь в указе о покаянии стояла именно эта подпись, и предки не сочли её оскорбительной — значит, и они были крайне недовольны прежним императором. Если бы не заступничество нового императора, тот, пожалуй, и в мавзолей бы не попал. И кто знает, какие упрёки ждут его в девяти источниках.
Впрочем, это уже не их забота. Лучше уж угождать новому императору.
Ю Шу уже два месяца не виделся со своим господином, и сердце его, разумеется, истосковалось.
Четверо похорон уже отгремели, но на улицах всё ещё висели белые траурные стяги, народ не смел вольно смеяться и болтать, и по городу гуляла гнетущая атмосфера. Сжимая в руке палочку сахарных яблок, Ю Шу неторопливо дошёл до усадьбы третьего князя. Церемония восшествия на престол ещё готовилась, и Цзи Чанъе по-прежнему жил здесь.
У ворот толпился народ — сплошь знатные особы в парчовых одеждах, так что Ю Шу пришлось обойти к задней аллее и постучать в боковую калитку.
Привратник, разумеется, узнал его, но, получив распоряжение свыше, не смел впускать без спросу.
— Молодой господин, обождите немного, я доложу.
С подобострастной улыбкой он запер калитку и поспешно убежал.
Ю Шу нахмурился — он уже почувствовал, что его положение в усадьбе третьего князя переменилось. Прежде разве нужно было ему стучаться? Разве нужно было докладывать о себе? Разве нужно было томиться в ожидании? Неужели господин всё ещё сердится? И то верно: он воспользовался тем, что тот был пьян, и забрал такой большой «долг», а после — сбежал, не сказав ни слова.
Не каждому по нраву путь дракона и ян, это Ю Шу понимал.
Пока он размышлял, калитка отворилась. А-да, с неловким видом кивнув юноше, произнёс:
— Ю Шу, господин ушёл по делам. Ступай пока домой. Когда господин вернётся, я передам ему, что ты заходил.
Частое моргание, участившийся пульс, уклончивый взгляд — Ю Шу, неплохо разбиравшийся в микровыражениях, сразу понял, что А-да врёт. Господин на месте, но не желает его видеть — значит, точно сердится. Ю Шу кивнул и глухо произнёс:
— Тогда я зайду завтра.
Но А-да вдруг окликнул его:
— Ю Шу, послушай моего совета — больше не приходи. Тебе больше не место рядом с господином. Ты же знаешь: после восшествия на престол господин женится, императрицей станет старшая дочь усадьбы князя Вэя, а ещё возьмёт в наложницы дочерей усадьбы князя Динго и князя Аньяна, а в будущем объявит набор красавиц, чтобы пополнить гарем и продлить род императорской фамилии. Чем страдать потом, лучше отказаться заранее. К тому же, к тому же…
Остальное он так и не договорил — слова эти прозвучали бы как неблагодарность.
Однако Ю Шу и без того понял, что тот хотел сказать. Он пристально посмотрел на бывшего товарища и договорил за него:
— К тому же мои способности слишком странные, и оставаться рядом с господином — значит быть для вас угрозой, от которой вы не можете не остерегаться.
Крепче сжав палочку сахарных яблок, он решительно кивнул:
— Я пошёл. Прощайте.
Точно так же, как чтецов мыслей истребляли другие одарённые, здесь не потерпят и чужака, умеющего повелевать духами. Хотя Ю Шу и знал, что так и будет, на душе у него всё равно было горько. Но ещё в прошлой жизни он усвоил: слёзы — самая бесполезная вещь на свете. Даже если прольёшь их, не тронешь тех, кого тронуть нельзя. Они, быть может, и почувствуют угрызения совести, но лишь на миг. Когда речь заходит о собственной безопасности, все становятся жестокосердны.
Он не плакал и, разумеется, не собирался умолять или выпрашивать жалости. Просто молча откусил одно сахарное яблоко, развернулся и ушёл. Что до «страданий сердца», о которых говорил А-да, — он слышал слова, но не понимал их смысла. Его чувства к господину не достигали той глубины, какую они воображали. Быть может, симпатия, уважение, зависимость, благодарность — но отнюдь не глубокая любовь. Ребёнок, выросший в конце времён, никогда не знал, каково это — любить и быть любимым.
А-да смотрел, как его худой, одинокий силуэт удаляется, и в глазах его мелькнула тень сострадания. Он шагнул вперёд и добавил:
— Ю Шу, ты не такой, как мы. Ты свободен. Кроме как быть рядом с господином, у тебя есть множество других путей. Ты так умён — чем бы ни занялся, преуспеешь. Ступай, подумай, чего ты хочешь, что тебе по душе. Когда-нибудь ты поймёшь: в этом мире никто без кого-то не пропадёт.
Слова его звучали участливо, однако опаска перед юношей ничуть не уменьшилась. Удалить его от господина — лишь первый шаг. Дальше он приставит людей следить за ним денно и нощно, и при малейшем подозрительном движении — казнить на месте. События последних дней достаточно ясно показали ему, сколь непостижимы и могущественны духи и божества. А юноша, способный повелевать ими, — фигура куда более опасная.
Ю Шу не обернулся и не ответил, лишь небрежно махнул рукой.
Десять с лишним лет борьбы с духом-кредитором сделали его чрезвычайно чутким к окружающей обстановке, так что он быстро заметил слежку. Сначала сердце его похолодело, но потом он решил, что это естественно. Пусть следят — он ведь не собирается вредить господину. С такими мыслями он зашёл в харчевню, намереваясь хорошенько поесть, чтобы развеять тоску.
Он родом из конца времён: прожил день — и ладно. Кроме как о том, чем набить живот, ему никогда не приходилось размышлять о жизненной мудрости, а уж тем более предаваться унынию и жалеть себя. Для него это было и благом — испытания закалили его, — и бедой: жизнь без завтрашнего дня не дала ему повзрослеть.
Умеренные испытания закаляют разум, но когда их слишком много, когда остаётся лишь цепляться за сегодняшний день, не имея даже права мечтать о будущем, — как тут повзрослеешь? В прошлой жизни Ю Шу дожил до пятнадцати, в нынешней — до шестнадцати, в сумме целых тридцать один год, но в голове у него лишь обширная и запутанная система знаний да разнообразные навыки выживания, а вот зрелых мыслей и идей — нет.
Жил он просто и бесхитростно: беречь свою шкуру да набивать живот — и никогда не задумывался о том, каким путём идти дальше, ибо людям конца времён не положено говорить о будущем. Но сейчас, сидя в одиночестве у окна и глядя на снующую внизу толпу, он вдруг осознал: раз мир переменился, быть может, стоит и впрямь задуматься.
Вверить свою жизнь кому-то одному — в итоге получишь лишь разочарование. Ю Шу в очередной раз убедился в истинности этой поговорки, столь распространённой в конце времён. Сжав левую руку в кулак, он хлопнул себя по правой ладони и пробормотал:
— Хорошо, что исправить эту ошибку ещё не поздно. Мне нужно уйти от господина и начать новую жизнь. Долг перед ним я давно выплатил.
Он решительно кивнул и принялся жадно есть, и мрачная тень с его лица окончательно рассеялась.
Как раз в эту минуту за соседним столом кто-то вздохнул:
— Эта рыба в остром соусе приготовлена не по-настоящему, до той, что я ел в Шучжоу, ей далеко!
— Ты и в Шучжоу бывал? Говорят, тамошние дороги — сущее бедствие.
Подхватил кто-то рядом.
— Я странствующий торговец, где только не бывал. Не только Шучжоу — горные тропы в Юньнани и Гуйчжоу тоже полны опасностей, каждый раз, как проезжаешь, словно жизнью рискуешь. Хорошо хоть в каждом месте можно отведать тамошней стряпни — хоть какое-то утешение.
Все обжоры понимают друг друга с полуслова. Услышав последнюю фразу странствующего торговца, Ю Шу почувствовал, как что-то задело его за живое. Он, вообще-то, не рвался на экзамены на чиновные звания и не горел желанием поступать на службу. А уж теперь, когда нужно держаться подальше от господина, чтобы тот успокоился, тем более нельзя мозолить ему глаза. Так что покинуть столицу — единственный выход.
Но куда податься? Чем заняться? Это и стало для Ю Шу главной заботой. Слово странника разом открыло ему глаза, и он хлопнул в ладоши:
— Верно! Нельзя предавать ни жизнь, ни вкусную еду. Решено: я тоже обойду всю Поднебесную и отведаю всех яств.
С этими словами он в мгновение ока смел со стола все тарелки и миски и отправился домой собирать вещи.
Узнав, что сын собрался покинуть столицу, госпожа Сун никак не могла с этим смириться. Но она — женщина, путешествовать ей несподручно, да и к жизни без крыши над головой, в постоянных скитаниях, она не приспособлена, так что пришлось уступить. Держаться подальше от нового императора — пожалуй, даже к лучшему. При дворе кипят тёмные интриги, все друг друга обманывают, а с прямолинейным характером Ю Шу рано или поздно случится беда. Она желала сыну лишь здоровья и благополучия, а все эти богатство и почёт — лишь дым, что рассеивается без следа.
— Как доберёшься до места — сразу пиши матери письмо, что жив-здоров. Устанешь, притомишься — возвращайся. А не захочешь возвращаться — можно и меня с собой забрать.
Госпожа Сун стояла у городских ворот и всё махала рукой.
Ю Шу, кивая в знак согласия, погонял воловью повозку. Отъехав за беседку Десяти ли и убедившись, что вокруг ни души, он забрался в будку и завалился спать, а править повозкой посадил водяного духа. Когда они добрались до узкой горной тропы, дорогу им преградил тощий, оборванный старик, взмолившийся:
— Добрый человек в повозке! У старика узелок обезьяны утащили и повесили на дерево. Не соизволишь ли снять его?
Ю Шу высунулся взглянуть, а старик тем временем достал из-за пазухи чёрствую кукурузную лепёшку и продолжил:
— Добра у старика нет, только этот сухой паёк. Отдам тебе, добрый человек, в благодарность.
Такая скудная плата — иной, глядя на неё, непременно плюнул бы старику в лицо. Но Ю Шу, родом из конца времён, не стал бы отвергать никакую еду. Он тотчас спрыгнул с повозки, закатал рукава и подоткнул полы одежды, деловито осведомившись:
— На каком дереве висит узелок?
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Как перевод?
Оцените качество перевода этой новеллы.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…