Глава 39
(38) Сорок тысяч
Наследный принц действительно не был отравлен. Пока все возносили поминовения седьмому князю в зале Сюаньдэ, он обнимал нескольких дворцовых служанок, пил вино и веселился — жизнь удалась. Услышав за дверью шум перебранки между евнухами и стражей, он хоть и разгневался чрезвычайно, но выйти не решился, лишь наскоро привёл себя в порядок и снова улёгся на кровать.
Несколько евнухов шли следом за стражей и бранились, твердя, что наложница Чэн не ведает страха, посмела самовольно увести наследного принца в траурный зал — если принц наберётся скверны и его болезнь усугубится, ей и десяти голов не хватит расплатиться. Всего лишь кучка прислужников, а смеют оскорблять саму благородную наложницу! По этому видно, до какой степени наследный принц в обычные дни никого не ставит в грош.
Однако стража ничуть не устрашилась, прямиком подняла «бессознательного» наследного принца на простые носилки и прогудела:
— Чего раскричались? Сколько раз повторять: не наложница Чэн зовёт принца, а седьмой князь! Задержите дело седьмого князя — вам самим смертная кара полагается!
Какой ещё седьмой князь? Разве он не умер давным-давно? Несколько евнухов, конечно, не поверили этой чепухе, бежали следом с руганью, а кое-кто решил, что государь в зале Воспитания Сердца и знать не знает, побежал жаловаться. Лежащий на носилках наследный принц тоже пребывал в полном недоумении, но ещё больше злился: надо же, наложница Чэн так обнаглела! Видно, решила, что раз он впал в беспамятство, то уже не очнётся?
При этой мысли он тут же решил, что вечером «очнётся» и приберёт к рукам всех этих смутьянов!
Процессия быстро добралась до зала Сюаньдэ. Тяжёлые двери распахнулись сами собой, выпустив поток ледяного воздуха. Стража дружно вздрогнула, но медлить не посмела и поспешно вошла. Евнухи и служанки, ругавшиеся позади, тоже гуськом потянулись внутрь. Увидев императора, зажатого в углу толпой, и синевато-зелёное пламя свечей, они наконец почуяли неладное.
Где это видано, чтобы пламя было такого цвета? Оно превращало всех в зелёномордых, оскалившихся демонов! Что происходит? Как раз в этот миг белые траурные стяги с кровавыми письменами медленно заколыхались на ледяном ветру — и только тогда они поняли: стража говорила правду, действительно седьмой князь требует наследного принца.
Несколько служанок от страха лишились рассудка — завизжали и зарыдали. Евнухам было не лучше: они уже обмякли и попадали на колени.
Наследный принц лежал с плотно закрытыми глазами и не ведал, что творится снаружи. Он лишь почувствовал, что день будто померк, температура резко упала, а затем до ушей донёсся вой и плач, словно от призраков. От неожиданности он чуть не вскочил, но вовремя сдержался.
Стража опустила носилки и с важным видом доложила, обратившись к алтарю:
— Докладываем седьмому князю и госпоже наложнице: человек доставлен.
Поваленные поминальные таблички вдруг поднялись сами собой, издав лёгкий стук «тук». Но даже такой пустячный звук грянул для всех как гром среди ясного неба. Люди уже были на грани обморока, однако невольно подняли глаза к алтарю — и увидели, как из иероглифов на табличке без всякой причины сочится густая кровь, капля за каплей стекая по краю стола на пол, заливая его багровым. Такое зрелище — не то что увидеть своими глазами, даже просто представить — леденит кровь. Если обида человека настолько сильна, что обращается в кровавые слёзы, можно понять, с какой ненавистью он вернулся в этот мир.
Сановники, стоявшие впереди, ещё ничего — напугались да привыкли. А вот евнухи и служанки, пришедшие с наследным принцем, не имели никакой психологической подготовки — завизжали разом и попадали в обморок, а из-под их одежд медленно потекли дурно пахнущие струйки.
Наследный принц слышал этот переполох и всё больше тревожился, но не решался сразу «очнуться».
Наложница Сяо видала виды и в обморок не упала, но была от этого недалека. Ей казалось, что сердце распухло до предела, и малейший толчок разнесёт его вдребезги. Она прижимала ладонь к груди, хотела пронзительно закричать, взмолиться о пощаде, даже броситься на колени и бить челом, но кровь в жилах будто замёрзла — и она не могла сделать ничего.
Ей оставалось лишь смотреть, как наложница Чэн поднимает поминальную табличку и шаг за шагом приближается к её сыну.
В конце концов страх преодолел сам император. Дрожащим голосом он произнёс:
— Наложница Чэн, что ты задумала? Я приказываю тебе немедленно выбросить это.
Ответом ему был ледяной смешок наложницы Чэн. В тот же миг из таблички вытекла густая чёрная мгла, медленно собравшись в человеческий силуэт. Все вгляделись — и души их едва не разорвались от ужаса. Это в самом деле был седьмой князь, он явился! Он, он идёт к наследному принцу!
Стража по обе стороны носилок мигом расступилась, а ничего не подозревающий наследный принц всё так же спокойно лежал.
Сановники, независимо от того, питали ли они к наследному принцу симпатию, теперь пожалели его: он всё ещё притворяется в обмороке и не ведает, как пишется слово «смерть».
Один лишь император решил, что сын и вправду на волосок от гибели, и поспешно крикнул:
— Сын мой, пощади старшего брата! Он тоже отравлен глубоко, к твоей смерти он решительно непричастен!
— Ты готов быть глупым покойником, а я — нет. Я не настолько глуп, как ты, чтобы не знать, кто меня погубил.
Седьмой князь зловеще усмехнулся.
Услышав знакомый голос, наследный принц не смог больше притворяться. Он резко распахнул глаза — и увидел, что давно умерший седьмой князь таращится на него налитыми кровью глазами. От страха он опрокинулся навзничь, скатился с носилок и, не успев подняться, пополз к императору и наложнице Сяо — быстрее, чем если бы бежал.
— Ты, ты же умер!
— заорал он в отчаянии.
— А ты разве не отравлен и не в беспамятстве? Я вижу, ты в полном порядке, ещё и успеваешь развлекаться!
— усмехнулся седьмой князь.
Сановники проследили за его взглядом и увидели, что наследный принц в панике распахнул одежды, обнажив багровые следы на ключицах — видно, какие бурные утехи он пережил перед этим. Разве так выглядит человек в беспамятстве?
Вдовствующая императрица приняла вид «я так и знала». Наложница Чэн чуть не разорвала глаза, готовая заколоть наследного принца ножом. Император же смотрел со сложным выражением лица и долго молчал. Он не был по-настоящему глуп — просто не желал вникать. Но даже если наследный принц не отравлен, он всё равно не мог поверить, что яд подослал именно он. Этот ребёнок с детства почтителен, не то что Цзи Чанъе — тот родился с костью бунтаря.
Увидев окровавленные стяги и таблички, а затем синеватое пламя, наследный принц понял: он столкнулся с призраком. Он и так был пустышкой, сильной лишь снаружи, а теперь и вовсе потерял достоинство — кубарем покатился к дверям зала, истошно вопя:
— Не подходи! Не я тебя погубил, это Цзи Чанъе! Мсти ему, ко мне не лезь! Я не делал этого!
— Такая ложь и призрака не обманет. У меня в руках и свидетели, и улики. Не стану сегодня с тобой болтать попусту — отдавай жизнь!
Не успели слова седьмого князя отзвучать, как в зале снова заклубились тени — это были служанки и евнухи, казнённые императором по делу об отравлении, в том числе и старший дворецкий.
Не проронив ни слова, они вместе с седьмым князем обратились в чёрный туман и слой за слоем окутали наследного принца. Остальные видели лишь, как клубится мгла и слышали истошные вопли принца, но не ведали, что с ним творят. Из тумана просачивалась кровь, медленно заливая пол. И без того мрачный зал Сюаньдэ теперь наполнился густым запахом крови, став похож на восемнадцатый круг ада.
Это зрелище наконец сломило наложницу Сяо. Она выскочила из-за спины императора и пронзительно закричала:
— Седьмой князь, молю, пощади моего сына! Яд подослала я, мой сын ни при чём!
Вдовствующая императрица давно жаждала погубить наложницу Сяо и, услышав это, немедленно рявкнула:
— Вот как! Ты не только отравила моего доброго внука, но и моего сына заодно хотела свести в могилу! Это государственная измена!
Слова «государственная измена» тяжким молотом обрушились на сердце императора, и он несколько раз пошатнулся. Нет, не может быть! Любимая наложница и сын не могли так поступить со мной! Но как он ни утешал себя, постепенно до него дошло: если третий князь, седьмой князь и он сам один за другим умрут — кому это выгодно? А уж то, что наследный принц вовсе не отравлен, а притворяется в обмороке, — он, наложница Сяо, придворные лекари, да и многие сановники — все сговорились обманывать его!
Император действительно был тёмным: когда кого-то жаловал, готов был носить на руках до небес, но стоило зародиться подозрению — быстро охладевал и отвергал. Владыки многолюбивы, но ещё более безжалостны — так было испокон веков.
Едва одна мысль прояснилась, как и все прочие узелки развязались. Император не выдержал удара и снова выплюнул кровь. Вдовствующая императрица поспешно подхватила его, дрожа, принялась утешать, а наложница Чэн плюнула в его сторону, выхватила меч у стража и, подскочив к наложнице Сяо со спины, принялась рубить.
Наложница Сяо хотела ухватить сына в чёрном тумане, но всё не решалась. В нерешительности она вдруг почувствовала боль в спине и обмякла. Обернувшись, она открыла рот, из горла с бульканьем хлынула кровавая пена, и она застыла на месте, не успев даже оставить предсмертных слов. В тот же миг чёрный туман рассеялся, и ободранное, вспоротое тело наследного принца с глухим стуком рухнуло на пол.
Наложница Чэн, сжимая меч, сначала тихо засмеялась, затем разразилась безумным хохотом — казалось, она сошла с ума. Струйка чёрного дыма обвилась вокруг неё несколько раз и медленно рассеялась.
Всё произошло слишком стремительно, и сановники долго не могли прийти в себя. Один лишь Цзи Чанъе вовремя закрыл Ю Шу глаза и тихо велел не смотреть. А-да и А-эр втайне покачали головами: зачинщик-то — этот маленький бесёнок, чего ему бояться?
Как говорится, человек умирает — и свет гаснет. Едва наложницу Сяо с сыном демонизировали, они тут же умерли у всех на глазах, и император тотчас вспомнил их доброту. Он указал на наложницу Чэн и велел страже схватить преступницу. Стража ещё колебалась, как вдруг в воздухе медленно проявился ещё один тёмный силуэт. Когда пламя свечей осветило его мертвенно-бледное лицо, все узнали Лань-фэй, умершую более десяти лет назад.
Сановники, только что переведшие дух, снова замерли и в один голос возопили в душе: ну вот, один ушёл — другой явился! Сегодня что, призракам не будет конца? И на этот раз за чьей душой пришли? Вспомнив, что Лань-фэй умерла на кровати третьего князя, они разом уставились в угол, где стоял тот.
Но император знал правду. В当年 именно он собственноручно стёр следы того, как наследный принц замучил и убил Лань-фэй, подставив третьего князя. Раз она явилась именно сейчас — значит, пришла мстить ему. Всё та же поговорка: не сделал дурного — не боишься, что призрак постучит в дверь. Когда являлся седьмой князь, император хоть и ужаснулся, но держался. А увидев Лань-фэй, наконец понял, отчего наложница Сяо обмочилась от страха.
Смерть была так близка, что одного порыва ледяного ветра хватило бы, чтобы утащить его в преисподнюю.
Не дожидаясь, пока Лань-фэй заговорит, император первым залился слезами и соплями:
— Лань-эр, я виноват! В те годы я не должен был покрывать преступления наследного принца, из-за чего ты погибла напрасно. Я приглашу живого будду из Усы, чтобы он проводил твою душу, устрою сорок девять дней поминальных обрядов. Прости меня на этот раз! Я виноват перед тобой, в следующей жизни отдам всё, что имею, в возмещение!
— Ты знал, что Цзи Юнчан замучил меня до смерти и свалил вину на третьего князя, но не только не вступился за меня, а ещё и уничтожил улики. Неужели в твоих глазах лишь Цзи Юнчан человек, а мы все — скот? Я умерла, нося под сердцем драконье семя, — спроси его, согласен ли он!
Не успели слова сойти с уст, как из живота Лань-фэй вырвалась чёрная тень и стремительно вонзилась в левую грудь императора.
Император поднял руку, чтобы заслониться, но тщетно. Следом и сама Лань-фэй обратилась в чёрную тень и нырнула внутрь. Тотчас пришла жгучая боль, император застонал, повалился на пол и забился в судорогах.
Вдовствующая императрица, с трудом подавив страх, разорвала на нём драконье одеяние и нижнюю рубаху — и остолбенела. На груди вздулись два гнойника — один большой, один маленький. Гнойники прорвались, проступили очертания лиц, источая едкую вонь, и пульсировали, словно сердце. Каждое биение дёргало нервы императора, заставляя его выть от боли, пронзающей до костей.
— Опять демонические язвы?
— невольно вскрикнул один из сановников, стоявших ближе.
В зале поднялся шум. Все поняли: императору не спастись. Никому и в голову не могло прийти, что и то давнее злодеяние совершил наследный принц, а вину повесил на третьего князя. И государь был настолько слеп, что, зная о зверстве наследного принца — тот замучил наложницу отца, хуже скота!
— ещё и хвалил его благородный нрав и назначил наследником. Неудивительно, что Лань-фэй не могла сомкнуть глаз и через десять с лишним лет вернулась мстить, да ещё таким способом, что погубила и себя, и врага.
Горестно! Горестно! Обидно! Обидно! Когда ледяной ветер окончательно рассеялся, двери и окна распахнулись, и сановники гуськом вышли под яркие лучи заката, в головах у них остались лишь эти шесть кровавых иероглифов.
Вдовствующая императрица не решилась переносить императора и велела немедленно вызвать лекаря в зал Сюаньдэ. Цзи Чанъе, обнимая Ю Шу, молча постоял немного, затем медленно вышел под полными сочувствия взглядами сановников.
Когда-то он мечтал оправдаться и заставить отца горько раскаяться. Но теперь, когда все мечты сбылись, он не чувствовал радости.
На столе стояло множество опустевших винных кувшинов. Он пил большими глотками, притянув юношу в объятия, и пьяным голосом спросил:
— Седьмой брат смог вернуться, и Лань-фэй, умершая десять с лишним лет назад, тоже вернулась. Почему же матушка не может? Куда она ушла, знает ли, что я всё это время тосковал по ней?
У Ю Шу не было опыта ухода за пьяными, но он взялся за дело, как за ребёнка. Он обнял голову юноши, поглаживая его затылок, и принялся уговаривать:
— То, что она не пришла к тебе, — это хорошо. Значит, у неё нет неотступной обиды, она переродилась и ушла в новый круг.
— Правда? Ты хочешь сказать, она сейчас живёт в другом месте?
— Цзи Чанъе схватил юношу за плечи.
— Да. Смерть — не конец, а новое начало. У неё будет новая жизнь, так что не тревожься за неё и не тоскуй без конца. Тебе нужно смотреть вперёд.
Ю Шу, вливая в господина утешительный бальзам, с помощью А-да и А-эра перенёс его в спальню.
Цзи Чанъе повторял эти слова, и мрак в душе действительно рассеялся. Да, он должен смотреть вперёд. Матушка ушла, но Ю Шу остался. Будь то камера смертника или запретный дворец — Ю Шу готов идти за ним сквозь огонь и воду. Эта преданность ничуть не ниже материнской любви. При этой мысли Цзи Чанъе улыбнулся уголком губ.
Ю Шу прогнал А-да и А-эра, сказав, что останется ухаживать за пьяным господином. Он уже собрался нагнуться, чтобы раздеть его, как его пленила нежная до крайности улыбка. Он ошалело смотрел какое-то время, затем прикрыл ладонями раскрасневшиеся щёки и подумал: странно, только же впитывал драконью ци, а уже снова хочется? Да, точно — это из-за большой потери крови, надо восполнить.
Он быстро обтёр полусонного господина, сходил во двор умыться и лишь затем вернулся с коробкой сушёных красных фиников. Поставив коробку между ног, он одну за другой отправлял ягоды в рот, а сам не отрываясь пялился на губы господина — от вина они стали особенно алыми и сочными.
Случайно попался гнилой финик. Он поспешно выплюнул горькую мякоть и, шлёпая туфлями, побежал в соседнюю комнату за чаем прополоскать рот. Чай был горьким, несколько больших чашек — и во рту стало совсем безвкусно. Он невольно вспомнил сладкую и ароматную драконью слюну господина и сглотнул большущий комок слюны.
— Я только чуть-чуть макну, как пельмень в соус. К тому же драконья слюна — вещь хорошая, сколько ни ешь, не наешься, ещё и жизнь спасает.
Вернувшись в комнату, он, утешая себя, выбрал крупный полный финик, сунул его между зубов господина, а затем отправил себе в рот.
То ли из-за самовнушения, но финик, пропитанный драконьей ци, оказался куда вкуснее прежних, да ещё и сильно питательный — одна польза, никакого вреда. Ю Шу не мог остановиться: выберет финик — сунет, сунет — проглотит, и в конце концов разбудил заснувшего мёртвым сном Цзи Чанъе.
Ю Шу был жаден: ел, ел и забылся, попросту придавил господина собой, разжал ему зубы и начал с присвистом высасывать слюну. От частых повторений у него даже выработалась сноровка: он захватывал губами язык и нижнюю губу господина и облизывал без остановки, совершенно не замечая, что глаза того уже открылись.
Даже будь Цзи Чанъе мертвецом, и то пришлось бы очнуться. А он к тому же находился в смятении чувств. Не успев подумать, он обнял юношу и перехватил инициативу…
Почувствовав, как в распахнутые одежды проникает горячая ладонь и мнёт, тянет его чувствительные розовые бутоны, Ю Шу прикрыл глаза и издал слабый стон, похожий на кошачье мурлыканье, даже не задумавшись, когда это господин успел проснуться. Люди конца света живут одним днём: сегодня есть — завтра нет, предаваться наслаждению нужно сейчас, а не откладывать на завтра. Потому большинство из них — существа чувственные, вечно гонящиеся за удовольствием и острыми ощущениями.
Ю Шу не был исключением. Ему было невыразимо хорошо: он сам потянулся к юноше, зарываясь в его объятия, обеими руками обхватил его лицо и жадно сосал, лизал, кусал, словно мечтая выпить всю слюну до дна. Кроме этого, он и не знал, как унять бушующий внизу живота жар.
Цзи Чанъе и без того был под хмельком, а от такого первобытного, бесхитростного поцелуя юноши совсем потерял голову. Почувствовав, как вставший нефритовый стержень юноши упирается ему в живот и легонько трётся вверх-вниз, он потемнел взглядом. Рванув с юноши штаны, он накрыл ладонью упругие белые ягодицы — то сжимая, то отпуская, мнущие их в разные формы, — и одновременно прижался к нему своим набухшим, распухшим естеством.
Огромное и крошечное соприкоснулись: одно — с вздувшимися венами, другое — гладкое и нежное. Трение ощущалось совершенно по-особому.
Ю Шу вскрикнул, и из глаз брызнули слёзы. До сегодняшнего дня он и представить не мог, что в минуту высочайшего наслаждения его потянет плакать, да ещё так, что не остановиться. Слишком остро! Прямо как в книгах написано — будто током бьёт.
Он, с одной стороны, жадно высасывал драконью слюну, с другой — с любопытством потянулся вниз, пощупал место их соприкосновения, нащупал два мягких мешочка и легонько сжал их.
Цзи Чанъе низко зарычал и едва не излился на юношу. Глаза налились кровью, лицо стало свирепым. Он перевернул юношу, чтобы тот не шарил руками, и, пройдясь поцелуями от белой длинной шеи до самого паха — впрочем, это были скорее укусы, — оставил на нежной коже кровавые отметины, а затем принялся зализывать их, словно смакуя величайшее лакомство.
Ю Шу было и больно, и сладко, он всё громче всхлипывал. Личико залили слёзы, кончик носа и уголки глаз покраснели — вид жалкий, но до невозможности соблазнительный.
— Ю Шу, я тебя съем.
Цзи Чанъе и сам не понимал, откуда взялось это жгучее желание проглотить юношу целиком. Но раздумывать было некогда, да и не хотелось. Он просто повиновался инстинкту: раздвинул юноше ноги и проник в узкую, горячую сокровенную пещерку.
Ю Шу рефлекторно вздрогнул и с сильным носовым оттенком вскрикнул:
— Больно!
Но он не ведал, какая магия таится в его полных слёз глазах и хрипловатом, капризном голоске. Цзи Чанъе больше не мог терпеть. Пальцем он наскоро подготовил юношу и сменил его на своё огромное естество, входя всё глубже и глубже.
Ю Шу от боли хватал воздух, плакал и пятился назад. Не надо ему драконьего семени, даже пожизненного амулета не надо! Слишком больно! Кажется, тело разрывают надвое!
Сокровенная пещера то сжималась, то тёрлась, заставляя Цзи Чанъе снова быть на грани. Тяжело дыша, он стиснул юноше талию, притянул к себе и хрипло приказал:
— Ю Шу, расслабься, не сжимай так крепко.
Ю Шу и слушать не хотел, забился ещё сильнее — но не только не избавился от раскалённого железа, а наоборот, заглотил его глубже. Глухой звук — и драконий корень вошёл до конца, алая кровь медленно засочилась из места соединения.
Ю Шу снова заплакал, всхлипывая жалобно, но этот несчастный вид лишь сильнее распалил Цзи Чанъе. Всё тело его пылало. Он схватил Ю Шу за подбородок, языком заткнул ему ротик и невнятно утешил:
— Не плачь, не плачь, больно только один раз, скоро пройдёт.
— Правда?
Боль уже отболела, кровь пролилась, и Ю Шу решил, что нельзя оставаться внакладе. Он поспешно, с причмокиванием, проглотил драконью слюну и расслабил тело, готовясь принять бурю.
Едва нежные складочки разжались, Цзи Чанъе начал медленно двигаться. С бесконечным терпением он, с одной стороны, с любовью слизывал слёзы юноши, с другой — потянулся вперёд, обхватил маленький изящный нефритовый стержень и принялся поглаживать. Опавшее было естество снова встало, ниточка за ниточкой копилось наслаждение, и Ю Шу постепенно вошёл во вкус: задвигал бёдрами в такт движениям того, кто был позади.
У Цзи Чанъе кожа на голове занемела, по позвоночнику от копчика стремительно пробежал электрический разряд. Он и не знал, что слиться с другим в одно целое — такая пьянящая, сводящая с ума услада. Он невольно ускорился: от неглубоких движений перешёл к широким, входя до самого основания. Кости таза с чётким «шлёп-шлёп» ударялись о белые ягодицы юноши.
Ю Шу тоже напрочь забыл о боли, погрузившись в это незнакомое, неистовое блаженство. Из уголков глаз то и дело скатывались слёзы, но ямочки на щеках то появлялись, то исчезали — странная, завораживающая красота. Цзи Чанъе обожал его в этот миг: он всю дорогу держал его за подбородок, повернув залитое слезами лицо к себе.
— Ещё болит?
Его дыхание обжигало.
Ю Шу обожгло ямочку на шее, и сокровенная пещера невольно сжалась.
— Чёрт!
От неожиданности Цзи Чанъе так и кончил, зажатый. Содрогаясь, он извергнулся, десятками густых струй, и лишь затем перевернул юношу, уложив его на себя, но из места соединения выходить не пожелал.
Он был новичком: едва излившись, снова медленно затвердел, но после выпитого вина голова ныла, и он решил полежать, отдохнуть.
Ю Шу тоже был новичком и ещё не получил разрядки — самое мучительное время. Почувствовав, что сокровенная пещера снова наполнена, он поспешно сел верхом, спиной к господину, и без всякой науки принялся подниматься и опускаться, а руками тем временем тонко играл со своим нефритовым стержнем и мешочками, невольно постанывая. Его торопливость, распутность и вместе с тем чистая, пылкая непосредственность сводили Цзи Чанъе с ума. Ему оставалось лишь сжимать тонкую талию юноши и приподнимать его в такт движениям, чтобы доставить ему величайшее наслаждение.
Спустя примерно полчаса в этой позе они наконец достигли пика вдвоём, а затем, крепко обнявшись, провалились в сон.
Наутро, проснувшись, Цзи Чанъе увидел в своих объятиях юношу, а под кроватью — рассыпанные красные финики и долго не мог прийти в себя. Лишь когда за дверью раздался стук, он поспешно прикрыл юноше уши и тихо сказал:
— Мгновение.
Осторожно вытащив руку, он приподнял одеяло, осмотрел тело юноши, и в груди у него всколыхнулась буря. Ему хотелось со всей силы ударить себя кулаком, но он боялся разбудить спящего юношу, поэтому лишь тихонько оделся и пошёл открывать А-да.
— Тсс, Ю Шу ещё спит, пойдём в кабинет.
Он прижал палец к губам, останавливая А-да, собравшегося заговорить.
Отойдя подальше, А-да доложил:
— Господин, князь Вэй и несколько старых князей хотят вас видеть. Не устроить ли встречу поскорее?
Это была подготовка к финальной борьбе за престол: ведь в живых остались два князя. Шестой князь хоть и был так же тёмен и никчёмён, как его отец, но отличался слабохарактерностью и покладистостью — теперь его держала в руках вдовствующая императрица. Ради выгоды своего рода и долгого удержания власти она объединилась со многими сановниками, желая возвести его на трон.
У Цзи Чанъе, разумеется, тоже были свои планы, и одно движение тянуло за собой всё. Он остановился, обернулся в сторону спальни — в выражении лица смешались тоска, сожаление, самоукор и боль. Как он мог обращаться с Ю Шу как с мальчиком для утех? Как он мог заставить его, всего в крови, покорно лежать под собой?
Что подумает о нём юноша, когда проснётся? Что он — распутный негодяй, потерявший совесть во хмелю?
Цзи Чанъе покачал головой — ему было страшно смотреть правде в глаза. Он глубоко вздохнул и распорядился:
— Немедленно устрой им встречу со мной. Кроме того, пригласи лекаря осмотреть Ю Шу, пусть держит язык за зубами. После осмотра отвези Ю Шу обратно в его дом и не давай ему впутываться, пока всё не уляжется.
Зачем лекарь? Неужели господин узнал о том, что Ю Шу пускал кровь? А-да не посмел расспрашивать и поспешно отправился исполнять. И лишь вернувшись в комнату, понял, почему лекарь должен держать язык за зубами. Эта травма — сразу видно, от чего такая!
А-да и лекарь смущались до крайности, а Ю Шу преспокойно дал себя осмотреть. На конце света повсюду были низы, которым нечего есть и не во что одеться, и чувство стыда давно стёрлось бедствиями. Он не был исключением. Стань он кричать из-за того, что мелькнул кусок тела, — так и жди, пока сожрут зомби.
Стыда не было, зато чувство вины росло не по дням, а по часам. Намазавшись лекарством и одевшись, он наконец вспомнил: кажется, прошлой ночью он силой забрал у господина драконье семя? На сей раз настоящее драконье семя, слово в слово! Хоть это и большое благо, но господин был пьян и отдал его не по доброй воле.
Вспомнив своё бесстыдное поведение, Ю Шу невольно оскалился. Но его ямочки вечно выкидывали фокусы: стоило губам чуть скривиться — и они тут как тут. Выглядело это не как муки совести, а скорее как сладкое самодовольство.
А-да проникся к нему ещё большим уважением: этот ребёнок и впрямь опасный тип — мало того что зарился на господина, так ещё и претворил в жизнь! Нужно поскорее увезти его, как велел господин!
С этой мыслью А-да быстро подготовил повозку, чтобы отправить юношу, и Ю Шу, чувствуя за собой вину, немедленно согласился. Драконье семя получено, амулет надёжен — больше не нужно каждую минуту липнуть к господину.
Перебравшись в новый дом и отлежавшись несколько дней, когда тело полностью восстановилось, Ю Шу вернул спрятавшихся в Цюаньчжоу госпожу Сун с домочадцами. Благодаря жетону князя Цзинчжоу они всю дорогу ехали беспрепятственно и пользовались почётом. Из двух уцелевших князей — третий и шестой, у каждого по пятьдесят процентов шансов взойти на престол, так что стража в столице не смела никого обижать.
Так думали низы, а вот столичная знать втайне развернула борьбу. Вдовствующая императрица полагала, что у третьего князя нет прочной опоры, но оказалось, что из восьми великих княжеских домов семь готовы поддержать его, несколько старых князей-дядей тоже встали за него горой — за несколько дней он собрал под свои знамёна огромную часть двора.
Вдовствующая императрица сгорала от тревоги, но понимала, что в одиночку дом князя Сяо не потянет против такой силы. Подумав, она решила сыграть на слове «легитимность». Что такое легитимность? В императорском роду законный сын покойной императрицы — не легитимность, наследный принц — тоже не легитимность. Истинная легитимность — лишь то имя, которое ясно названо в указе о престолонаследии в момент кончины императора.
Видя, что император день ото дня слабеет, вдовствующая императрица поспешно взяла чистый указ и отправилась к сыну.
Все нечистые дела, что император совершил за жизнь, были связаны с матерью и сыном — покойной императрицей и третьим князем, и вся карма легла на них. Как же он мог пожелать, чтобы третий князь взошёл на трон? Выслушав просьбу матери, он велел лекарю скормить себе крепкое снадобье, а когда оно подействовало, сел и взялся за кисть.
Едва он написал одну строку, как Цзи Чанъе медленно вошёл в сопровождении толпы сановников, с нечитаемым выражением лица.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…