Глава 122. Епископ карает несправедливость
На следующее утро… Татьяна, пившая до самого рассвета, вернувшись в комнату, рухнула в кровать, но, видимо, из-за привычки к размеренной жизни, голова ещё кружилась и хотелось спать, однако она проснулась уже к полудню.
Окажись она в поместье Корфа, дворецкий был бы так страшен, что ни о каком лежании в постели и речи бы не шло. Хотелось бы вздремнуть ещё разок, но сколько ни ворочайся в кровати, сон не шёл, и, смирившись, она поднялась, с завистью глядя на спящую на соседней кровати Ран, умылась и решила выйти подышать свежим воздухом… и тут в углу коридора, залитого утренним солнцем, заметила благовоспитанную на вид даму, приветливо улыбавшуюся ей.
— Ах, доброе утро, госпожа Татьяна. Прошу прощения, что вчера вечером не успела попрощаться.
— Д-доброе утро… госпо… госпо… госпожа Смит-Сонян.
Она робко произнесла имя, которое помнила смутно, но, похоже, угадала. Вчера она изо всех сил старалась запомнить лица и имена, но вино напрочь стёрло эти воспоминания. Вздохнув с облегчением от того, что попала в точку.
Дама, заметив Татьяну, немного поболтала о пустяках… а затем, будто внезапно вспомнив, почти в одностороннем порядке сообщила, что беспокоится, не обиделись ли принцесса и господин Тадзима, и удалилась.
Что это было… Вероятно, она хотела дать понять, что она на их стороне, но…
Татьяна, подумав, что вовсе не обязательно было говорить это лично ей, всё же, готовясь к тому, что против неё ополчатся многие, немного обрадовалась наличию союзника и пошла дальше…
— Доброе утро, госпожа Татьяна. Как ваши дела?
Не успела она сделать и нескольких шагов, как наткнулась на очередную дежурную улыбку, и Татьяне преградили путь. «Вот чёрт, кто это был?»
— подумала она, но собеседница ждать не собиралась.
После этого одна за другой, можно сказать, целой процессией, её атаковали дворянки, притворявшиеся, что встретились случайно, — они вели ничего не значащие светские беседы и, будто бы между делом, заявляли о поддержке Тадзимы, после чего удалялись.
Поняв, что тут что-то не так, Татьяна поймала какую-то болтливую на вид даму и расспросила её.
И вот что выяснилось: оказывается, после вчерашнего инцидента атмосфера в зале кардинально переменилась.
Когда Бриджит, раскрасневшись, решительно потащила Тадзиму за руку из бального зала, внезапность происшествия повергла всех в замешательство.
На самом деле скандалы вроде «содержит куртизанку» были делом обычным, и никто особенно не придавал им значения. Дочь барона Хюрайя, видимо, хотела лишь слегка подколоть Тадзиму. Никто и подумать не мог, что это разозлит Бриджит, и зал мгновенно заледенел.
«Почему она вдруг разозлилась? Из-за такой мелочи… И ладно бы просто злилась, но эта её фамильярность с баронетом…»
Дворяне опешили.
«А что, если он — возлюбленный принцессы Бриджит?»
— стоило этой догадке пронестись по залу, как оставшийся там Вульф, не отрицая, лишь криво усмехнулся и сказал:
— Баронет, при всей своей внешности, филантроп: он берёт на воспитание бедных сирот и полулюдей. Вообще-то он приехал на Кандию просто отдохнуть с семьёй, а сегодня я уговорил его прийти. Так что, пожалуйста, не травите его.
Когда Вульф это сказал, по залу прокатилась волна «мы влипли», и от дочери барона Хюрайя люди отхлынули, словно волна от берега.
А затем разговоры перекинулись на Татьяну, которая, разозлившись, фамильярно последовала за ушедшей парой, и внимание дворян переключилось с дочери барона Хюрайя на Татьяну — что и привело к сегодняшнему утреннему паломничеству.
— А-а-а-а-а…
Татьяна подняла взгляд и увидела в разных концах коридора бесцельно толкущиеся группы дворян. Она не была уверена, что сможет пройти сквозь них, мило улыбаясь и отвечая на приветствия, как принцесса из сказки.
Чуть не плача, она развернулась и пошла обратно.
— Ран-сан… Ран-сан! Просыпайтесь, Ран-сан!
Она изо всех сил принялась тормошить всё ещё сонную Ран.
Тем временем Тадзиму тоже разбудил кто-то, трясущий его за плечо. Открыв глаза, он увидел большие кошачьи уши, забавно шевелящиеся, а затем — большие сияющие глаза, вглядывающиеся в него.
— Папа… папа… про-сы-пай-ся…
Голова раскалывалась. Он не помнил, когда вернулся прошлой ночью, но, судя по всему, пьяного Тадзиму притащил Элиос. Тадзима спал, уткнувшись лицом в приготовленное покрывало. Полотенце, служившее подушкой, было мокрым от слюней.
Состояние было совершенно не для того, чтобы вставать, поэтому он сказал:
— …Папа вчера поздно лёг, было очень тяжело. Можно ещё чуть-чуть поспать?
— Э-э-э…
Услышав это, Лион так явно, что даже слишком, понурился, и Тадзиме стало его искренне жаль.
На сегодня были запланированы прогулка по острову и сбор винограда в винограднике. Из-за того, что вчера пришлось неожиданно присутствовать на званом ужине, поиграть с сыном толком не удалось, и Тадзима пообещал ему это на прощание.
Если подумать, он и так вечно не уделял ему должного внимания, а вчера Лион так радовался даже простой прогулке по городу. Наверняка он очень ждал сегодняшнего дня.
Лион, разочарованный тем, что папа не встаёт, уже собрался уходить, понурив плечи, но Тадзима сказал:
— У-у-у… нет, встаю. Всё-таки встаю. Нельзя нарушать обещание.
С этими словами он поднялся, и Лион, чьи глаза тут же засияли, услышал: — Принеси-ка мне воды, будь добр, — сказал Тадзима, выглядевший при этом как герой из «Завтрашнего Джо».
Напившись воды, Тадзима кое-как пришёл в себя и, подстёгивая вестибулярный аппарат, от которого пол всё ещё ходил ходуном, поднялся и вышел из комнаты. В широком коридоре стояли колонны с роскошными украшениями, дорогие вазы, висели непонятные картины, а в месте, откуда всё это можно было разглядывать, стояла скамейка, на которой, обессилев, сидел Элиос. Его, похоже, тоже разбудил Лион.
Обменявшись репликами в духе «оба мы слишком мягки с детьми», они вместе с присоединившейся Анастасией направились в лаундж завтракать. Но Бриджит и герцог Кандийский, судя по всему, ещё не встали.
Можно было бы попросить позвать Бриджит, и её бы пошли будить… но ей, наверное, тоже хочется спать, так что пусть поспит ещё. А раз уж они собрались на прогулку, Тадзима предложил пригласить и Татьяну, и после завтрака они вместе направились к её комнате этажом ниже.
Пройдя через просторный вестибюль пятого этажа, они спустились по лестнице.
И тут… впереди, в углу коридора внизу лестницы, который охраняли гвардейцы, Тадзима заметил знакомое лицо.
Это была Ребекка, старая подруга Анастасии, с которой они познакомились только вчера. Похоже, она давно поджидала, когда Тадзима и остальные проснутся.
Пятый этаж был личным пространством герцога Кандийского, поэтому её остановили гвардейцы, и она застряла здесь. Тадзима заинтересовался, зачем она пришла, но, заметив мрачное выражение её лица, почувствовал недоброе…
И оказался прав.
Заметив, что Тадзима и остальные спускаются сверху, она… внезапно упала на колени и, не слушая окриков гвардейцев, прижалась лбом к полу и выкрикнула:
— Простите меня за вчерашнее! Господин Тадзима! Госпожа Анастасия!
Внезапное извинение застало их врасплох, но эти слова пронзили сердце Анастасии, и она оцепенела, словно её хватил припадок. Какими бы ни были их отношения, то, что бывшая подруга, обращаясь к ней с «-сама», бьёт земные поклоны, было настолько неожиданным, что она пришла в полное замешательство.
Ничего не понятно. Вокруг повисла тяжёлая, неловкая тишина.
К счастью, рядом никого не было. Но и не обращать внимания на посторонних было нельзя, поэтому Тадзима переглянулся с Элиосом, и тот подбежал и поднял её.
Растерянным гвардейцам он сообщил, что тут есть обстоятельства, и он поднимется с ней наверх, и, не дожидаясь ответа, Элиос взвалил её на плечо и поднялся по лестнице.
В вестибюле пятого этажа гвардейцы с недоумением поглядывали издалека на Тадзиму и остальных, которые только что спустились, а теперь вернулись в мгновение ока.
Элиос, всё ещё неся Ребекку, подошёл к ближайшей скамейке и опустил её.
Она, казалось, всё ещё не могла успокоиться — мелко дрожала, лицо было мертвенно-бледным, без единой кровинки, того гляди лишится чувств. «Не нужно так бояться, почему она так напугана?»…
Нет, пожалуй, страшно…
Её действия, скорее всего, были приказом хозяина, но простой служанке, которой велели пойти в место, полное дворян, и извиниться перед членами королевской семьи, — да у неё душа, небось, в пятки ушла. Причина была более-менее ясна, но то, что вместо того, чтобы извиниться самому, он послал служанку, — это уж совсем низко.
Хотелось бы высказать ему всё, что он заслужил… но сейчас это ни к чему. Тем временем Анастасия, которую всё это ошеломило, наконец пришла в себя и спросила:
— …Бекки, почему…?
Тадзима переглянулся с Элиосом и, решив, что скрывать бессмысленно, рассказал ей о том, что произошло вчера вечером.
Ребекка, встретившая вчера Анастасию, наверняка точно доложила о ней своему хозяину. Услышав это, дочь барона, которой не понравилось, что на званом ужине зашла речь об Анастасии, и которая к тому же смотрела на Тадзиму свысока, принялась распускать сплетни.
Скорее всего, она раззвонила, что этот выскочка — тот ещё бабник и содержит приглянувшуюся куртизанку. Само по себе это было верхом наглости, но её просчётом стало то, что это привело Бриджит в ярость.
А то, что она наутро прислала служанку с извинениями, говорит о том, что она запаниковала, почувствовав перемену ветра.
Но что толку посылать вместо себя эту одинокую перепуганную девчонку?
Тадзима, честно говоря, разозлился, но понимал, что если выкажет гнев, то лишь сильнее запугает стоящую перед ним девушку, поэтому, старательно изображая спокойствие, заговорил с ней.
— Так, для начала давай успокоимся. Я принимаю твои извинения. Так что можешь больше не бояться, просто выслушай меня спокойно.
Услышав это, девушка сглотнула и ответила:
— Д-да…
— Ты — Ани-тян… то есть, подруга Анастасии по временам монастыря, так ведь?
На середине фразы он обернулся к Анастасии за подтверждением, и та энергично кивнула. Тадзима продолжил:
— Раз так, то то, что ты знаешь прошлое Анастасии, — естественно, и то, что ты, будучи служанкой, рассказала об этом по требованию хозяина, — тоже понятный ход событий, так что не переживай об этом. Я тебя прощаю, а то, что случилось, — ничего не поделаешь.
— П-простите…
— Но я о тебе ничего не знаю, поэтому хочу спросить… Ты, говорят, была в монастыре, но почему сейчас ты здесь как служанка дворянина? Что случилось с тобой после того, как Анастасия покинула монастырь?
Он спросил это, подумав: а вдруг с ней произошло что-то серьёзное, и она выполняет приказы хозяина против воли, — тогда, может, он сможет помочь.
Но ответ оказался совершенно неожиданным.
— Это… около двух лет назад монастырь был упразднён…
— …Что?
Разве монастыри можно упразднять? Тадзима думал, что церковь и священнослужители следят за тем, чтобы их не упраздняли… Он озадаченно склонил голову, как вдруг прозвучали ещё более неожиданные слова, от которых он едва не расхохотался.
— …Два года назад прибыл его преосвященство епископ, предъявил доказательства нечестности монастыря, обличил его и упразднил.
Даже по тем отрывочным рассказам Анастасии было ясно, что тот монастырь был рассадником злоупотреблений. Но то, что туда вдруг явился епископ и, как Мито Комон, навёл порядок, — уж больно складно звучало, подумал Тадзима. Однако…
— Его преосвященство… а, а-а! Госпожа Лили!
Вспомнив это, он вдруг понял всё.
Два года назад, вернувшись после инцидента в Акрополе, Лили вспомнила рассказ девушки, встреченной в Лидии, и обрушила свой гнев на нечестивый монастырь.
Возмутившись несчастной судьбой той девушки, она провела расследование и обнаружила, что по всему Акрополю разбросаны заведения, созданные исключительно для эксплуатации детей, а её собственные монастыри служат прикрытием и используются как места, где дворяне устраивают оргии.
Вернувшись в императорскую столицу, Лили, говорят, использовала всевозможные средства, чтобы выявить подобные заведения, и закрыла их одно за другим. Первым из них и стал тот самый монастырь, где была Анастасия.
Однако в результате закрытия таких заведений — не только монастырей — мальчики и девочки, потерявшие кров, хлынули потоком, и одних только приютов уже не хватало. Тогда Лили приказала дворянам: «Раз вы виноваты, извольте как следует заботиться о детях».
— И тогда меня подобрал барон Хюрайя и позволил мне служить его дочери горничной…
— Вот оно что.
То, что ей пришлось служить той истеричной барышне, было, конечно, жаль, но это было отнюдь не против её воли, а, скорее, мерой спасения.
Говорят, что вся эта деятельность Лили ещё больше укрепила её репутацию святой и снискала ей всеобщее восхищение в императорской столице. Однако империя, не желая, чтобы о скандале узнали соседние страны, запретила дворянам говорить об этом, поэтому до далёкой Анатолии эти слухи не дошли.
Раз уж пользовались этим дворяне, то, конечно, они будут держать язык за зубами. Узнав это, Тадзима и усмехнулся, и вздохнул — чувства были смешанные.
Выслушав это, Анастасия перекрестилась, вознесла благодарность Богу, а затем спросила:
— …Но почему его преосвященство вдруг занялся этим?
Даже будучи епископом, Лили была ещё ребёнком и совсем не походила на человека, занимающегося политикой. К тому же церковь тайно покрывала эти злоупотребления, так что вряд ли эти слухи дошли бы до неё, находившейся заоблачно высоко.
Наверное, Анастасия подумала, что всё это слишком уж удобно. Тадзима был с ней согласен, но… на этот раз он уже не сдержался и рассмеялся.
— Ну так ведь всё просто. Госпожа Лили услышала эту историю прямо от самой пострадавшей.
— …? Неужели это сказал учитель?
Она, видимо, решила, что это сказал Тадзима, который сопровождал Лили в Медиа. Но, конечно же, это было не так.
— Да нет же. Нет, Ани-тян… Это была Руру-тян.
— …Руру-тян?
— Руру-тян и была госпожой Лили.
Даже когда Тадзима раскрыл этот секрет, Анастасия поначалу, казалось, совершенно не понимала, о чём речь.
Но затем она вспомнила ту незрячую девочку, которая приходила в лавку, а потом эта девочка стала приходить к ним домой играть вместе с горничной Лизелоттой… а эта Лизелотта, глядь, уже королева Медиа, а потом устроилась на работу в компанию Тадзимы… Анастасия понятия не имела, почему эта горничная вдруг так высоко взлетела и сменила хозяина… но, если расспросить, она, кажется, дочь героя…
— …А!
Анастасия издала ошеломлённый возглас. Дочь героя, которой она когда-то служила. Это была Лили, которая была с ними и во время инцидента в Медиа.
— Ах!
И та незрячая девочка Руру-тян, которая представила её как свою горничную, и была Лили.
— Ах… вот оно что. Вот как всё было.
Анастасия не знала, что и делать. Это открытие принесло с собой растерянность, волнение, изумление и — невыразимую радость, и она потеряла контроль над своими чувствами.
Поэтому, чтобы вернуть себе спокойствие, она, как делала всегда, опустилась на колени, крепко сжала руки и произнесла слова молитвы, обращённой к небесам.
— Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твоё…
Когда Анастасия произнесла слова молитвы, Ребекка вздрогнула, пришла в себя и, опустившись на колени рядом с ней, тоже вознесла молитву Богу.
Вид обеих был настолько исполнен благоговения, что Тадзима невольно залюбовался этой прекрасной картиной.
Но, если подумать, их вера была однажды попрана именно этим Богом. И всё же они не перестали молиться и вот так дожили до сегодняшнего дня — Тадзима не мог не задаться вопросом, что же такое вера.
Слова их молитв разносились по округе. Тадзима и остальные молча внимали им.
Наконец Анастасия закончила молитву, и, после нескольких мгновений тишины, медленно открыла глаза и обернулась к Ребекке.
А затем, молча крепко обняв её, сказала:
— Давно не виделись. Рада, что мы встретились.
Сказала это настолько решительно и ясно, будто всё, что было до этого, уже не имело значения.
Ребекка, с дрожью в голосе, ответила:
— …Прости меня. Нася-тян. Прости.
Она обвила руками её спину, будто цепляясь за неё, и, вздрагивая плечами, снова и снова повторяла слова извинения. Но у неё не было никаких причин извиняться. Все присутствующие это понимали, но её извинениям не было конца.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…