Глава 2. Серый Приют
Пахло навозом, дымом и живыми людьми.
Это был ужасный запах.
Это был лучший запах в мире.
Я очнулся в том сарае с привычными тринадцатью секундами неподвижности, но на этот раз что-то изменилось. Вокруг меня слышалось дыхание — множество вдохов и выдохов, — и моему телу понадобилось лишнее мгновение, чтобы вспомнить: это не означает немедленной опасности. Просто близость. Просто другие измождённые тела, делящие одно пространство за неимением лучшего.
Сарай мог вместить тридцать человек, но внутри спали только двадцать три. Я пересчитал. Я всегда пересчитывал. Цифры были конкретны, а конкретные вещи удерживали разум на якоре.
Двадцать три временных путника. Большинство спало на самодельных циновках или прямо на утрамбованном земляном полу, используя рюкзаки вместо подушек, а недоверие — вместо одеяла. Никто не разговаривал. Никто не смотрел друг на друга прямо. Этот негласный этикет я понял инстинктивно: в общих ночлежках ты делаешь вид, что других не существует, а они отвечают тебе той же любезностью. Любая попытка непрошеного общения воспринималась как угроза или манипуляция.
Корвус называл это «этикетом конца света».
— В прежние времена, — сказал он мне однажды, когда мы шли по ведущей в никуда грунтовой дороге, — люди здоровались на улице. Улыбались незнакомцам. Говорили о погоде.
Мне тогда было восемь лет. Я ему не поверил.
Не верю и до сих пор.
Я встал, проверил рюкзак — всё на месте, ничего не пропало — и вышел из сарая до того, как проснулось большинство постояльцев. Рассвет начинал окрашивать небо в оттенки серого и бледно-оранжевого, а Серый Приют медленно оживал, словно огромный зверь, пробуждающийся от беспокойного сна.
При свете дня поселение открывало то, что прошлой ночью скрывала темнота.
Серый Приют не был красив. Ни одно поселение не отличалось красотой. Но здесь имелось то, чего недоставало большинству мест: порядок.
Главные здания были сложены из старого бетона, сварного металла и обработанного дерева. Не наспех сколоченные — построенные. Кто-то когда-то продумал, как проложить улицы, где разместить источники воды, как отвести нечистоты от жилых зон. Вышло не идеально. Далеко от идеала. Но за этим стоял замысел, а осмысленность встречалась достаточно редко, чтобы бросаться в глаза.
Главная улица — если её можно было так назвать — разрезала поселение с севера на юг. По обеим сторонам начинали открываться торговые лавки. Крышами служили тенты, натянутые на металлические каркасы. На самодельных прилавках лежали товары: еда, инструменты, ткани, снадобья сомнительной пользы, оружие.
Всегда оружие.
Экономика Серого Приюта строилась просто: прямой обмен или трудовые расписки. Денег не водилось — они требовали доверия к институтам, а институты остались ещё одной роскошью старого мира. Ты предлагал то, что имел, просил то, в чём нуждался, и торговался, пока обе стороны не оставались одинаково недовольны. Корвус говорил, что это признак хорошей сделки: когда никто не уходит счастливым.
Передо мной стояли три первоочередные задачи.
Первая: еда. Полоски вяленого мяса заканчивались, и организму требовалось что-то посущественнее. Шесть дней пути взяли своё — усталость отзывалась в каждой мышце, каждом суставе, каждом шаге.
Вторая: вода. Фляга пустовала с тех пор, как я разделил остатки с Вел.
Третья: информация. Маршруты на восток. Состояние дорог. Враждебные банды. Новости из других поселений.
Еда и вода зависели от работы. Информация — от разговоров.
И ни то, ни другое, ни третье не далось бы легко.
Работу я нашёл меньше чем за час.
Мужчину звали Гарет. Лет пятидесяти, руки толщиной с брёвна, ладони въевше перепачканы чем-то тёмным — то ли смазкой, то ли ржавчиной, то ли засохшей кровью. Скорее всего, всем сразу. Он держал ремонтную мастерскую на восточной окраине поселения — место, куда несли сломанные инструменты, где ковали оружие из лома и где любой железке давали второй шанс.
— Молотком работать умеешь?
— только и спросил он.
— Умею.
— А выполнять указания без глупых вопросов?
— Умею.
— День работы — один полноценный обед и доступ к воде. Начинаешь прямо сейчас. Сломаешь что-нибудь — вычту из пайка.
Ни щедрости, ни справедливости. Просто рынок.
Я согласился.
Работа оказалась изнурительной. Гарету нужен был подручный, чтобы качать меха горна, пока он куёт металл, — дело, требующее сильных рук и ровного ритма. Мои руки никогда не отличались силой. Зато им не занимать было упрямства, а оно вполне заменяло силу, когда единственной альтернативой оставался голод.
Первые три часа я нагнетал воздух в горн, чувствуя, как с каждым движением горят плечи и спина. Жара стояла удушающая. Пот катился по лицу непрерывными ручьями, капал на земляной пол и испарялся прежде, чем я успевал подумать об обезвоживании.
Гарет работал молча, что я ценил. Он не любил пустой болтовни. Ковал металл с механической точностью человека, повторившего одно и то же движение десять тысяч раз: каждый удар молота ложился точно в цель, каждая искра угадывалась заранее и оставалась без внимания.
Работая, я следил за его техникой. Не из праздного любопытства — по необходимости. Навык работы с металлом ценился высоко. Инструменты ломались постоянно, и умение их починить могло означать разницу между сытостью и голодом.
Этому меня научил Корвус: наблюдай за всем. Запоминай всё. Любое освоенное ремесло — это монета, которую у тебя не украдут.
На четвёртый час Гарет остановился. Посмотрел на меня — без одобрения, но и без недовольства, что в этом мире уже сходило за похвалу, — и кивнул на ведро с водой в углу мастерской.
— Пей. Пять минут. Потом обратно к горну.
Я напился. И вернулся через четыре.
В обеденный перерыв Гарет поделился со мной обещанной едой.
Хотя «поделился»
— слишком громкое слово. Он поставил передо мной жестяную миску с таким лицом, будто я должен был до гроба благодарить его за то, что он предварительно в неё не плюнул.
В миске лежал ломоть тёмного хлеба — плотного, по текстуре застрявшего где-то между едой и стройматериалом, но всё же хлеба. Горсть варёных корнеплодов, опознать которые я не смог: они отдавали землёй и смутно напоминали то, что в прошлой жизни могло зваться морковью. И кусочек мяса — крошечный, серый, ужаренный до состояния, которое любой нормальный повар счёл бы преступлением.
Это была лучшая еда за последние недели.
Я жевал медленно. Не ради удовольствия — хотя и оно имелось, погребённое под слоями чистого расчёта. Я не спешил, зная, что торопливая еда после долгих дней впроголодь грозит спазмами, рвотой или чем похуже. Тело нужно было заново приучать к пище осторожно, словно договариваясь с диким зверем.
Во время еды я наблюдал через открытую дверь мастерской за жизнью поселения.
Серый Приют жил по заведённому порядку. Люди двигались целенаправленно — здесь никто не слонялся без дела. Каждый прохожий знал, куда идёт, чем займётся и кого ищет. Дело было не в военной муштре, а в нужде: в общине на пятьсот душ со скудными запасами каждой паре рук находилось применение. Те, кто не приносил пользы, здесь не задерживались.
Я увидел детей.
Это удивило меня, хотя не должно было. Дети водились в каждом поселении — несмотря ни на что, человечество продолжало плодиться с упрямством, попирающим всякую логику выживания. Но вид играющей ребятни — они носились между лавками, смеялись, выкрикивали что-то неразборчивое — вызвал во мне странное чувство. Не тоску по прошлому, ведь собственных воспоминаний о таком детстве у меня не было. Скорее... холодное любопытство исследователя. Будто я наблюдал за биологическим видом, которого до конца не понимал.
Я никогда не играл.
По крайней мере, в обычном смысле слова. Корвус учил меня выслеживать, торговаться, драться, прятаться, читать людей, распознавать угрозу и терпеть боль не проронив ни звука. Вот какими были мои игры. Мои забавы. Моё детство.
Я не скучал по тому, чего никогда не знал.
Так я, во всяком случае, себе говорил.
— Откуда ты?
Вопрос Гарета прозвучал неожиданно, когда мы вернулись к работе. Спрашивая, он даже не повернул головы — продолжал разглядывать заготовку в руках, словно его слова были просто очередным фоновым шумом кузницы.
— С юга, — ответил я. Вполне правдиво.
— Юг большой.
— Большой.
Повисла тишина.
Гарет повертел железку в ладонях. Кажется, когда-то это было дверной петлёй, но теперь металл искорёжило до неузнаваемости.
— Девчонка, что пришла с тобой, — произнёс он.
— Кто она?
— Не знаю. Подобрал по дороге.
— Подобрал.
Это был не вопрос, а проверка. Гарет взвешивал мой ответ, сверяя его с тем, что уже знал или подозревал.
— Она была ранена, — сказал я.
— Я помог ей дойти сюда. Больше мне о ней ничего не известно.
— Хм.
В этом его «хм» чувствовался вес. В нём крылись суждение, оценка и что-то ещё, чего я не смог сразу уловить. Возможно, недоверие. Возможно, нечто сродни невольному уважению. А может, ни то ни другое.
— В лазарете дерут втридорога, — наконец проговорил он.
— Обменять ей было нечего. Пока её держат, но если никто не покроет расходы, выставят за порог, едва она сможет стоять на ногах.
Я промолчал.
Не моя забота.
Я дотащил Вел до Серого Приюта. Сделал больше, чем требовала логика, больше, чем одобрил бы Корвус, больше, чем позволял любой расчёт на выживание. Дальше девчонка сама за себя.
— Сколько?
— спросил я.
Слово сорвалось с языка прежде, чем я успел прикусить его.
Гарет впервые за весь разговор поднял на меня взгляд. Его маленькие глаза глубоко сидели на лице, изборождённом десятками лет солнца и тяжёлого труда, но смотрели с той цепкой остротой, которую я узнавал безошибочно. Так смотрят те, кто проверяет людей как металл: на прочность, на пригодность, на точку излома.
— Три дня отработки, — ответил он.
— За простую перевязку. Если придётся зашивать по-настоящему — пять. Пойдёт заражение и потребуются травы — семь.
Семь дней.
Неделя каторжного труда в духоте кузницы ради оплаты лечения незнакомки, которую я встретил меньше суток назад.
Нелепость.
Безумие.
Именно такие решения и сводили людей в могилу.
— Три дня, — сказал я.
— За базовый уход. Потребуется больше — пусть договаривается сама, когда встанет на ноги.
Гарет не улыбнулся. Вряд ли его лицо вообще умело улыбаться. Но что-то в его чертах смягчилось — едва заметно, словно воздух вокруг потеплел на один градус.
— Три дня, — подтвердил он.
— Начнёшь завтра. Сегодня ты отрабатываешь свой хлеб.
Я вернулся к мехам.
К концу первого дня ладони были стёрты в кровь.
Час за часом волдыри вздувались, лопались и наливались заново, пока кожа просто не сдалась. Перестав защищаться, она осталась содранной, красной, гудящей тупой болью, которая, как я знал, станет только злее, прежде чем начнёт утихать.
Я оторвал от подола рубашки полоски ткани и обмотал ладони — пожертвовал теплом ради рабочих рук. Такой размен мог выйти боком, если бы мне вдруг приспичило спешно покинуть Серый Приют.
Но уходить в спешке я уже не собирался. Теперь — нет.
Три дня.
Три дня означали трёхразовую гарантированную еду, доступ к воде и крышу над головой, не грозящую рухнуть во сне. Такой стабильности я не знал уже много месяцев. И пусть платить за неё приходилось болью и свободой передвижения — в этом мире за всё была своя цена.
Той ночью, когда сарай вновь наполнился усталыми телами и тяжёлым молчанием, я вышел на улицу.
Бесцельно — просто требовался воздух. В сарае стоял тяжёлый дух общего пота и одинокого отчаяния, и был предел тому, сколько я мог вынести, прежде чем мысли начинали бегать по замкнутому, бесполезному кругу.
Ночной Серый Приют выглядел иначе.
Лавки закрылись, улицы почти опустели. Самодельные факелы — пропитанные животным жиром тряпки на железных прутьях — бросали на главные перекрёстки неровный оранжевый отсвет, в котором каждая тень казалась живой. По стенам по-прежнему прохаживались часовые; их силуэты чётко вырисовывались на фоне тёмного неба, словно стражи заброшенного храма.
Я присмотрел место на северной стене — там, где кладка шла достаточно низко, чтобы можно было сидеть, привалившись спиной и вытянув ноги, и откуда открывался вид на уходящее к горизонту пустое поле.
Небо было чистым.
Звёзды.
Тысячи. Может, миллионы. Рассыпанные по темноте с такой щедростью, которая в нашем скупом мире казалась почти непристойной. Корвус как-то рассказывал, что древние знали каждую по имени — что они нанесли на карты всё небо, переписали каждую светящуюся точку и вычислили расстояния столь немыслимые, что само понятие пути теряло всякий смысл.
Я не знал названия ни одной звезды.
Мне это было ни к чему.
Они были там. Я — здесь. А между нами лежала пустота, настолько бездонная, что любая попытка заполнить её именами или смыслами казалась лишь человеческим тщеславием, ряженным под знание.
— Красиво, правда?
Голос раздался из-за спины. Женский. Но не Вел — другой. Твёрже. Старше.
Я повернул голову, а правая рука машинально метнулась к поясу, где полагалось быть ножу, — и наткнулась на пустую ткань. Оружие всё ещё лежало у стражи.
Женщина заметила это движение, но не отшатнулась.
— Спокойно, — произнесла она, поднимая руки точно так же, как это делал я у ворот поселения. Открытые ладони. Никакого оружия. Никакой угрозы.
Она была высокой. Около метра семидесяти пяти — редкость для женщины, да и вообще для кого угодно в мире, где хронический голод определял рост ничуть не меньше наследственности. Каштановые волосы острижены коротко — ради удобства, а не красоты. Угловатое лицо пересекал тонкий шрам от левого виска до самого угла челюсти — старый, давно побелевший, почти изящный. Простая рабочая одежда. Ни единого украшения.
На вид около тридцати. Может, моложе. Сказать трудно — этот мир старил людей быстро.
— Марен, — представилась она, коснувшись груди.
— Я из совета Серого Приюта.
— Кезз.
— Знаю. Гарет о тебе рассказывал.
— Она подошла ближе, но ровно настолько, чтобы не нарушать нужную мне дистанцию, и опустилась на стену метрах в двух от меня.
— Сказал, работаешь на совесть. Лишнего не болтаешь. И расплатился за лечение девчонки, которую совсем не знаешь.
— Гарет разговорчивее, чем кажется.
— Гарет говорит, когда есть о чём.
— Марен подняла взгляд к небу.
— С девчонкой, к слову, всё будет в порядке. Рана скверная, но жизненно важного не задело. Ей нужен покой, через неделю должна встать на ноги.
Я промолчал.
Не из равнодушия — мне не было всё равно, и сам этот факт порядком меня злил, — а потому, что любой ответ потянул бы за собой продолжение разговора, за разговором последовали бы новые расспросы, а информация оставалась самой ценной моей монетой.
Молчание, казалось, ничуть не задело Марен.
— Ты сказал, что пришёл с юга, — продолжила она.
— Из какого поселения?
— Ни из какого. Я хожу один.
— Давно?
— С тех пор, как пришлось.
Марен медленно кивнула:
— Налётчики, о которых ты сообщил на воротах. Те трое в Верранте. Утром мы послали туда дозор. Никого не нашли.
Это означало одно из двух.
Либо троица убралась из Верранта.
Либо они затаились так умело, что дозорные прошли мимо.
И оба варианта не сулили ничего хорошего.
— У одного раздроблено колено, — заметил я.
— Быстро им не уйти.
— Но уйти смогут.
— Скорее всего.
Марен с минуту изучала меня. В её взгляде не было купеческой прикидки Гарета — там читалось нечто иное. То, чему я не мог с ходу подобрать название, а всё непонятное заставляло меня настораживаться.
— Серому Приюту нужны люди, — заговорила она.
— Всегда нужны. У нас есть земля, вода, налаженный быт. Не хватает только рабочих рук, чтобы всё это держалось. Особенно тех, кто умеет постоять за себя.
— Предлагаешь мне остаться?
— Говорю, что место найдётся, если надумаешь.
Я долго молчал.
Предложение манило. Сильнее, чем мне хотелось бы себе признаться.
Оседлость. Сытный паёк. Ночлег, который не меняется день ото дня. Стены между мной и тем, что бродит снаружи. Община — само это слово странно ворочалось в голове, точно чужое наречие, которое я понимал, но на котором не умел говорить.
Однако в поселениях действовали правила. Иерархия. Обязательства. Ожидания. Привязанности. А привязанности были сродни якорям: они могли удержать в тихой гавани, но могли и утянуть на дно, когда придёт пора бежать.
Корвус ни в одном поселении не задерживался дольше двух недель.
— Я не из тех, кто оседает, — ответил я.
Марен не стала давить. Лишь коротко кивнула, словно другого ответа и не ждала.
— Предложение в силе, — бросила она, поднимаясь.
— На случай, если передумаешь.
И ушла.
А я остался смотреть на звёзды куда дольше, чем следовало.
Второй день в кузнице дался тяжелее первого.
Тело выставило мне счёт за вчерашнее насилие, да ещё и с процентами. Стоило поднять руки, как взвывала каждая мышца спины. В плечи словно насыпали раскалённого песка. Перебинтованные ладони ныли с такой размеренностью, что эта предсказуемость почти успокаивала.
Гарет встретил меня взглядом, но о моём помятом виде не проронил ни слова. Просто ткнул пальцем в сторону мехов.
И я принялся за работу.
Без жалоб, не выпрашивая лишних передышек и не сбавляя темпа. Дело было не в гордости — гордость лишь форма тщеславия, а тщеславие сжигает лишние калории. Просто я заключил уговор, а честное слово оставалось единственной валютой, не знающей обесценивания.
Всё утро Гарет учил меня различать металл по звуку удара. Он не спрашивал, хочу ли я учиться, — просто брал разные обломки, бил по ним молотком и называл сплавы, пока я качал меха, будто рассуждал сам с собой.
— Вот углеродистая сталь. Слушай, какой звон. Высокий, чистый. Хороша для клинков. Редко попадается.
— *Дзынь.*
— А это чугун. Глуше. Тяжелее. Не гнётся, а сразу колется. Годится для опор, для оружия — дрянь.
— *Тук.*
— А вот это...
— Он поднял небольшой сероватый осколок с незнакомой мне маркировкой.
— ...даже не знаю что. Вытащил три года назад из-под завалов старой больницы. Ржа не берёт. Молоту не поддаётся. Не плавится при самом сильном жаре, какой я только могу раздуть. Держу при себе — вдруг однажды забредёт кто поумнее меня и подскажет, куда его приспособить.
Я присмотрелся к пластине. Гладкая, почти зеркальная, она отливала блеском, казавшимся чужеродным в этом мире мутных, изъеденных ржавчиной вещей.
— Древние умели создавать вещи, — проворчал Гарет, скорее для себя, чем для меня.
— Такие, каких нам и в голову не придёт. А мы теперь пускаем их наследие на ножи да гвозди.
Что-то в этих словах зацепило меня. Не как сведение — как смутное чувство. Ощущение бездны между тем, каким человечество было, и тем, во что выродилось. Семьдесят лет. Всего-навсего семьдесят лет. Одно мгновение по меркам истории, и весь тот мир — подпиравшие облака башни, немыслимые машины, непостижимые уму сплавы — обратился в прах. В лом. В священный мусор, с которым никто не знал, что делать.
Я вернулся к мехам.
В обеденный перерыв я пошёл проведать Вел.
Лазарет Серого Приюта занимал одно из немногих бетонных зданий в поселении — двухэтажную коробку, выстроенную, должно быть, ещё до Тишины и переделанную уже после. За толстыми стенами держалась приятная после уличного зноя прохлада, и внутри явно старались поддерживать чистоту. Именно старались — до полного успеха было далеко.
Заправляла лазаретом женщина по имени Хесса. Невысокая, с седеющими волосами, стянутыми в тугой узел, и взглядом, оценивающим раны и людей с одинаковой врачебной беспристрастностью. Когда я назвался и объяснил, зачем пришёл, она смерила меня взглядом, длившимся ровно три секунды.
— Значит, это ты заплатил, — произнесла она. Без тени вопроса.
— Я.
— Второй этаж. Третья палата. Долго не сиди, ей нужен покой.
Я поднялся по лестнице.
Третья палата оказалась тесной каморкой на две койки — соседняя пустовала. Голые стены, окно наполовину забито криво приколоченными досками, а пробивавшийся сквозь щели свет чертил на бетонном полу косые полосы.
Вел не спала.
Отмытая от крови, она выглядела иначе. Как будто меньше. На чистом лице проступили черты, прежде искажённые ужасом и болью: высокие скулы, аккуратный нос, растрескавшиеся от жажды губы и глаза такого густого зелёного цвета, какого, казалось, просто не могло существовать среди полинявших красок этого мира.
Когда она увидела меня на пороге, её лицо неуловимо дрогнуло. Она не улыбнулась — такие, как мы, не разбрасываются улыбками. Просто отпустило напряжение. Едва заметно ослабла та судорожная готовность к худшему, что держала в тонусе каждую мышцу её лица.
— Ты вернулся, — тихо сказала она.
— Я велел тебе спросить Дрена, но не говорил, что не вернусь.
— Я думала, это одно и то же.
Пожалуй, она была права. В любом другом случае так бы оно и вышло.
Я шагнул в палату, но садиться не стал. Стоя на ногах, проще сорваться с места. Очередная привычка, в которой я и сам не мог отличить паранойю от здравого смысла.
— Как рана?
— спросил я.
— Болит.
— Ещё долго будет болеть.
— Знаю.
— Вел подняла на меня глаза.
— Та женщина, Хесса, сказала, что кто-то оплатил моё лечение. Отработкой.
Я промолчал.
— Это был ты.
Она не спрашивала — утверждала.
— Так было нужно, — коротко бросил я. Что на деле означало: не вздумай благодарить. Не записывай себя в должники. Не строй иллюзий. Я поступил так, как поступил, и мои причины касаются только меня.
Вел, кажется, поняла. Или хотя бы приняла правила игры.
— Откуда ты?
— спросил я. Информация. Прежде всего информация.
— Из поселения под названием Криста. На востоке. Недели три или четыре пешком.
— Криста.
— Название ни о чём мне не говорило.
— Крупное?
— Было крупным. Сотни две жителей, а то и больше.
— Она помолчала.
— Случилась беда. С водой. Два месяца назад иссяк колодец. Люди потянулись кто куда. Я уходила одной из последних.
— Куда шла?
— Туда, где есть вода.
Привычная история. Поселения рождались и умирали с неизбежностью смены времён года: все они держались на исчерпаемых запасах, а когда те подходили к концу, люди разлетались кто куда, точно семена по ветру. Кому-то везло упасть на добрую почву. Большинству — нет.
— Родные есть?
— спросил я.
И едва вопрос слетел с губ, сам понял, что зря его задал. Слишком личное. Лишнее. Прямое нарушение той самой дистанции, которую я только что сам и выстроил.
Но Вел, похоже, не смутилась.
— Были, — ответила она.
— Мать. Умерла прошлой зимой. Воспаление лёгких.
Воспаление лёгких. Ещё одно название для проигранной телом войны с болезнью, которую древние вылечивали за считаные дни.
— А у тебя?
— спросила она в ответ.
— Нет.
Повисла тишина.
— Целительница говорит, дня через четыре или пять я смогу встать, — заговорила Вел.
— Тогда придётся решать, куда податься дальше.
— Угу.
— Можно мне пойти с тобой?
Вопрос ударил под дых почище того камня в Верранте. Не силой — внезапностью. Тихой дерзостью человека, просящего о чём-то непомерном так просто, словно речь шла о глотке воды.
— Нет, — отрезал я.
— Почему?
— Потому что я хожу один.
— А если я не стану обузой?
— Для одиночки любой спутник — обуза. Двое идут медленнее одного. Двоих проще заметить. Двое — это лишний шум, делёжка пайка, лишние неизвестные в уравнении.
— Двое — это тот, кто караулит, пока другой спит.
Я осёкся.
В её словах был резон.
Я всегда спал вполглаза. Вскидывался от любого шороха, малейшего движения, любой перемены вокруг. Но у тела имелся предел. Усталость копилась. Рефлексы притуплялись. И порой — редко, но всё же — сон наваливался с такой свинцовой тяжестью, что наутро меня пробирал холодный пот: за эти минуты беспамятства со мной можно было сделать что угодно.
Напарник в дозоре избавил бы от этого риска.
Зато породил бы десяток новых.
— Нет, — повторил я.
Вел кивнула. Уговаривать не стала.
Я чувствовал, что надо бы сказать что-то ещё. Как-то сгладить отказ, объяснить без оправданий, показать, что я понимаю её положение, но не готов взваливать её на свои плечи.
Но я промолчал.
Развернулся, вышел из палаты и зашагал обратно в кузницу.
Третий день принёс с собой дождь.
Не ту мелкую, редкую морось, что обычно висела над этими краями, а тяжёлый, сплошной ливень, раскисший грунтовые улочки Серого Приюта в грязевые потоки и сокративший видимость до нескольких шагов. Небо скрылось за сплошной серой пеленой, такой густой, что казалось, её можно потрогать рукой.
Несмотря на непогоду, Гарет не дал горну остыть. Крыша мастерской текла как минимум в шести местах, и мне трижды приходилось перетаскивать меха, чтобы вода не залила жар. Но металл не ждал милостей от неба, а заказчики со срочной работой начали колотить в дверь ещё до того, как окончательно рассвело.
Я качал меха.
Ладони саднило меньше, чем вчера, — не потому, что раны затянулись, просто тело пересмотрело своё отношение к боли. Когда мучение становится непрерывным, разум рано или поздно меняет ему ярлык. Не на «терпимое»
— на «неважное». А это совсем другое дело. В каком-то смысле даже худшее, ведь так ты перестаёшь замечать, как разрушается твоё собственное тело.
В середине утра, пока Гарет выковывал клинок на продажу какому-то караванщику, я спросил, что ему известно о дорогах на восток.
Кузнец опустил молот. Не сразу — сперва довёл начатый удар, придирчиво оглядел поковку и лишь затем повернулся ко мне.
— На восток, — эхом отозвался он.
— Зачем тебе туда?
— Мне по пути.
— Ищешь что-то конкретное?
— Нет.
Гарет смерил меня долгим взглядом и снова взялся за молот.
— Главный тракт на восток уходит от Серого Приюта по старому шоссе. Древний асфальт, местами ещё вполне живой. Тянется километров сорок до самой Долины Костей.
— *Дзынь.* — На старых картах такого названия нет. Но иначе её никто не зовёт.
— *Дзынь.* — Широкая лощина между двумя грядами холмов. Естественный проход. Единственная сносная дорога на восток, если не хочешь карабкаться по скалам.
— *Дзынь.*
— И что там, в Долине Костей?
— День на день не приходится.
— *Дзынь.* — Когда пусто. Когда идут торговые караваны. А когда рыщут шайки налётчиков, поджидающих эти самые караваны в засадах.
— *Дзынь.* — На том конце долины стоит Бастион. Крупное поселение. Пятьсот, а то и шестьсот душ. Может, и больше. Укреплён на совесть. Они бойко торгуют с Серым Приютом — когда обозам удаётся пробиться.
— А когда не удаётся?
*Дзынь.*
Гарет промолчал. Ответ и не требовался.
— Есть и обходной путь, — заговорил он после паузы.
— Через север. Крюк большой, лишние две недели хода. Пролегает по ничейным землям. Большей частью через Мёртвые Земли. Засад там можно особо не бояться, зато всего остального — с избытком.
Мёртвые Земли. Руины старых городов. Кладбища цивилизации, где зараза, готовые обрушиться остовы зданий и отродье, выбравшее жизнь вне всяких законов, превращали каждый шаг в игру со смертью.
— Какую дорогу посоветуешь?
— спросил я.
— Никакую.
— *Дзынь.* — Хочешь моего совета — оставайся. Марен говорила, что звала тебя к нам. Соглашайся. Хватит мерить шагами пустоши. Построй себе хоть что-нибудь.
— Я не из тех, кто оседает.
— Все так говорят.
— *Дзынь.* — Пока не найдут, ради чего остановиться.
Я ничего не ответил.
Гарет в последний раз взглянул на меня и покачал головой — не осуждающе, скорее со смирением.
— Если уж пойдёшь на восток, — бросил он напоследок, — дождись каравана. В одиночку не суйся. Одиночек Долина Костей сжирает без остатка.
Ночью дождь не утих.
Я лежал в сарае, вслушиваясь в мерный стук капель по крыше — в другой жизни этот звук мог бы баюкать, но здесь он лишь напоминал о том, сколько пресной воды впустую уходит в землю, которая даже не успеет впитать её с пользой.
Я обдумывал маршруты.
Восток. Неизменно восток.
Я и сам не понимал, почему меня так тянет туда. Там не ждала заветная цель, не было ни поселения, куда непременно требовалось дойти, ни человека, который бы меня дожидался, ни данного кому-то слова. Просто сторона света. Направление. И смутнoe, необъяснимое чувство, что остановиться на месте — вернейший способ умереть: пусть не телом, но как-то иначе, чему я и названия-то подобрать не умел.
Когда Корвус нашёл меня, он тоже шёл на восток.
Он так ни разу и не обмолвился, что именно искал.
Может, и ничего. Может, сам путь и был его единственной целью.
И не исключено, что я унаследовал эту тягу от него — в придачу к ножу с костяной рукоятью и вечной подозрительности.
Дверь сарая скрипнула, приоткрываясь.
Я открыл глаза, не поворачивая головы. Уловил звук — лёгкие, неуверенные шаги, шорох мокрых досок — и замер в ожидании.
В темноте обозначился силуэт. Хрупкий. Слегка прихрамывающий.
Вел.
Она отыскала свободный клочок пола в трёх метрах от меня и осторожно опустилась на землю, выверяя каждое движение, чтобы не потревожить рану. В мою сторону она не смотрела. Не произнесла ни слова.
Просто улеглась, натянула на плечи какое-то ветхое одеяльце и закрыла глаза.
С минуту я смотрел на неё.
Потом перевёл взгляд в потолок.
И подумал о том, как однажды на заброшенной железнодорожной станции Корвус наткнулся на плачущего ребёнка — и не сумел пройти мимо.
Я уснул под шум дождя.
С неуютной уверенностью в том, что, когда настанет час уходить на восток, я уйду не один.
Не потому, что мне хотелось компании.
А потому, что некоторые решения принимаются задолго до того, как ты успеваешь осознать, что перед тобой вообще стоял выбор.
И ничего опаснее этого я в жизни не знал.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…