Глава 1. Кезз
Кезз Безжалостный Мир
«Выживание не делает тебя неизбежным — оно лишь откладывает неизбежное».
Постапокалипсис — Психологическая драма — Реалистичное выживание — Мистика
Глава 1: Кезз
Солнце взошло так же, как всегда всходило над руинами Верранта: неторопливо, безжалостно, равнодушно к тому, кто пережил предыдущую ночь.
Я открыл глаза прежде, чем свет коснулся моего лица. Я усвоил это давно — просыпайся по звуку, а не по яркости. Яркость означала, что ты уже опоздал. Что другие глаза уже открыты. Что другие руки уже сжимают ножи.
Я оставался неподвижным тринадцать секунд.
Я отсчитал каждую из них.
Мои уши картировали окружение прежде, чем глаза могли подтвердить: далёкий шелест ветра, проходящего сквозь пустые строения, ритмичное капанье воды в какой-то разбитой трубе тремя этажами ниже, та особенная тишина, что указывала на отсутствие дыхания, кроме моего собственного.
Только тогда я позволил себе двинуться.
Ночным укрытием был третий этаж того, что когда-то, семьдесят лет назад, могло быть офисным зданием. Стены всё ещё хранили призраки непостижимой эпохи: пустые рамы, где картины сгнили за десятилетия до моего рождения, перекрученные металлические столы, покрытые пылью, настолько древней, что она стала частью поверхности, перевёрнутые стулья, словно солдаты безмолвной битвы, которую никто не выиграл.
Я поднялся одним плавным, экономичным движением — никаких потягиваний, никаких лишних телодвижений. Каждая калория была слишком драгоценна, чтобы тратить её на комфорт.
Мой рюкзак был именно там, где я его оставил: прижат к груди во время сна, лямки обмотаны вокруг рук так, что оторвать его, не разбудив меня, было бы невозможно. Привычка. Поведенческий шрам от урока, усвоенного в одиннадцать лет, когда я проснулся с горлом мужчины под своим ножом, а мой рюкзак уже был в десяти метрах в руках более быстрого сообщника.
Мужчина умер.
Рюкзак вернули.
Но три дня еды были потеряны в погоне.
Я больше никогда не спал иначе.
Утреннюю инвентаризацию я проводил с точностью религиозного ритуала. Не потому, что верил в богов — боги, если они существовали, явно сдались, — а потому, что ритуалы держат ум в порядке. А неупорядоченный ум совершает ошибки. Ошибки убивают.
В рюкзаке было:
Помятая металлическая фляга. Наполнена на три четверти. Сегодня нужно будет найти воду.
Четыре полоски вяленого мяса. Кабанье, скорее всего. Куплено шесть дней назад у странствующего торговца, который не задавал вопросов о том, почему мальчик путешествует один. Мясо начинало твердеть за грань комфортного пережёвывания, но всё ещё было съедобным. Всё ещё жизнью.
Кусок чистой ткани. Относительно чистой. Он служил перевязочным материалом, фильтром для воды, сигнальным флагом в случае необходимости. Чистая ткань в некоторых поселениях была валютой.
Верёвка. Четыре метра. Тонкая, но прочная. Я сплёл её сам из растительных волокон за три ночи скуки в заброшенном амбаре два месяца назад.
Нож. Лезвие было пятнадцать сантиметров. Рукоять была костяной — я не знал, какого животного, и намеренно никогда не спрашивал у человека, который его выковал. На некоторые вопросы ответы весят больше, чем неведение.
Спички. Одиннадцать штук. Каждая стоила примерно половины дневной работы в любом цивилизованном поселении.
Швейная игла и небольшой моток вощёной нити.
Немаркированная жестянка. Я не знал, что в ней. Это могла быть еда. Это мог быть промышленный яд. Это была моя страховка — то, что можно обменять в экстренной ситуации, именно потому, что её таинственность придавала ей спекулятивную ценность.
А на дне, завёрнутый в старый кусок кожи:
Браслет.
Я не прикасался к нему. Мне не нужно было. Я знал, что он там, знал его точный вес, знал каждое пятно коррозии и каждую букву-призрак, выгравированную на окислившемся металле.
...KEZ...
Может быть, когда-то это было «KEZIAH». Или «EZEKIEL». Или какая-то фамилия, начинающаяся с этих букв. Может быть, это вообще было не моё имя — может быть, оно принадлежало моей матери, отцу, брату или сестре, которых я не помнил. Может быть, браслет принадлежал какому-то незнакомцу и оказался на моём младенческом запястье случайно, по ошибке или из жестокости.
Это не имело значения.
Кезз — вот кем я был теперь.
Остальное было шумом.
Веррант когда-то был городом.
Я знал это не потому, что существовали записи — записи были роскошью старого мира, — а потому, что масштаб руин не лгал. Скелеты бетона и стали тянулись во всех направлениях, насколько хватало глаз, вертикальный лабиринт мёртвых строений, отказывавшихся пасть окончательно. Семидесяти лет дождя, ветра, агрессивных корней и человеческого разграбления не хватило, чтобы полностью стереть то, что построили древние.
Иногда я задавался вопросом, как это было возможно.
Как цивилизация, способная воздвигнуть это — здания, касающиеся облаков, дороги, пересекающие континенты, машины, которые теперь были лишь непостижимыми остовами, — просто... перестала существовать.
Старики называли это «Тишиной», но это было не объяснение. Это было признание невежества, замаскированное под мистицизм.
Никто не знал, что случилось.
На самом деле.
Теории, конечно, были. Проповедники Судного дня в религиозных поселениях говорили о божественном наказании. Самые бывалые торговцы шептали о болезни, поразившей «невидимые механизмы», поддерживавшие всё в рабочем состоянии — что-то, чего я не совсем понимал, но что, казалось, включало в себя кабели, сигналы и коммуникационную сеть, соединявшую всю планету. Более прагматичные старейшины просто говорили, что слишком сложные системы в конце концов ломаются, и что человечество построило мир настолько взаимозависимый, что когда одна часть отказала, все остальные рухнули, как костяшки домино.
Но это были всего лишь истории.
Что я знал наверняка, так это результат:
Семьдесят лет назад были миллиарды людей.
Теперь, возможно, остались миллионы. Может быть, меньше.
Это было невозможно узнать. Кто бы стал считать?
Я спустился на три этажа вниз с тщательной осторожностью, проверяя каждую ступеньку, прежде чем перенести на неё вес. Лестницы были коварны. Они выглядели прочными, пока не переставали быть таковыми, и тогда у тебя была сломанная лодыжка в пятнадцати километрах от ближайшего поселения, а сломанная лодыжка означала медленную смерть.
Я предпочёл бы быструю смерть, если бы пришлось выбирать.
Но я предпочитал не умирать ещё больше.
Первый этаж пах плесенью, мочой животных и чем-то металлическим, что я ассоциировал со старой кровью. Это было не недавнее — никаких видимых тел, никаких признаков столкновения за последние несколько дней — но у Верранта были слои жестокой истории, осевшие в каждой поверхности. Это конкретное здание, вероятно, за десятилетия укрывало десятки разных людей, каждый из которых оставлял свои следы отчаяния.
Улица снаружи была тиха.
Слишком тиха.
Я позволил себе три вдоха, чтобы оценить обстановку, прежде чем выйти из тени дверного проёма.
Слева: остатки составленных друг на друга машин образовывали естественную баррикаду, закрывавшую обзор дальше сорока метров. Хорошо для засад. Плохо для пересечения. Я мысленно отметил это как недостаток.
Справа: улица выходила на более широкий проспект, с меньшим количеством укрытий, но лучшей видимостью. Низкие здания с обеих сторон — вероятно, коммерческие, судя по структуре. Пустые окна, словно глазницы огромных черепов, наблюдающих в безмолвном суде.
Впереди: снова руины. Всегда снова руины. Океан больного бетона, простирающийся до пыльного горизонта.
Цель на день была проста: пересечь оставшиеся два километра Верранта, добраться до грунтовой дороги, ведущей на север, и прибыть в Поселение Порто-Синза до заката. Там я мог обменять работу на еду, возможно, разузнать о более безопасных маршрутах на восток.
Два километра.
В другом мире это была бы двадцатиминутная прогулка.
В этом мире каждый метр мог стать последним.
Я выбрал маршрут направо.
Больше открытости, но и больше возможностей для отступления. Я предпочитал видеть опасность приближающейся, чем быть застигнутым врасплох между металлическими остовами.
Пока я шёл — размеренные шаги, вес распределён так, чтобы минимизировать шум, глаза в постоянном движении — я позволил себе думать о Корвусе.
Корвус был человеком, который нашёл меня.
Восемнадцать лет назад, на вокзале в двухстах километрах отсюда, странствующий торговец лет пятидесяти с небольшим наткнулся на ребёнка примерно одного года, плачущего в одиночестве среди обломков. Никаких взрослых поблизости. Никаких признаков лагеря. Никаких объяснений.
Корвус обычно говорил, что ему следовало пройти мимо.
«Дети — мёртвый груз, — повторял он всякий раз, когда я делал что-то, что его раздражало.
— Они ничего не производят, потребляют ресурсы, плачут, когда нужна тишина, и легко умирают. Умный человек посмотрел бы на тебя и пошёл дальше».
Тогда я спрашивал, почему он этого не сделал.
И Корвус никогда не отвечал.
Или, вернее — он отвечал молчанием, которое было единственным честным ответом.
Потому что правда была в том, что никто не знал, почему они делали то, что делали. Рациональность была роскошью, которую отчаяние не позволяло. Корвус, прагматичный человек, переживший сорок лет после Тишины, торгуя информацией, импровизированным оружием и иногда своими услугами проводника, посмотрел на брошенного ребёнка и решил взять его.
Не из доброты.
Корвус не верил в доброту.
Может быть, из упрямства. Может быть, из одиночества. Может быть, из какого-то отголоска прошлой жизни, которую он никогда не упоминал.
Корвус умер, когда мне было четырнадцать лет.
Не героически. Не спасая кого-то. Не в бою.
Инфекция. Порез на ноге, который воспалился. Лихорадка. Бред. Три недели агонии, пока сильное тело пожиралось изнутри чем-то настолько маленьким, что было невидимым.
Я наблюдал за всем.
Корвус просил меня покончить с этим до конца.
Я не смог.
Старик умер, выкрикивая имя, которого я не узнавал — кого-то из старого мира, вероятно. Жену. Сына. Призрака, которому никогда не суждено было получить объяснения.
И тогда я остался один.
Как, по сути, и должен был всегда.
Звук донёсся из переулка слева от меня.
Я немедленно остановился. Не драматично — не было никакого замирающего шока, никакого затаённого дыхания. Просто просчитанное прерывание движения, моё тело автоматически перешло в режим оценки.
Каталог.
Звук: металл о камень. Ритмичный. Намеренный. Не ветер, не животное.
Источник: примерно пятнадцать метров внутри переулка. Вне прямой видимости.
Варианты:
Первый. Обход. Продолжить движение по главному проспекту. Притвориться, что ничего не слышал. Переулок не был на моём маршруте; игнорирование его ничего не стоило, кроме неудовлетворённого любопытства.
Второй. Расследовать. Подойти осторожно. Определить, представляет ли источник угрозу или возможность.
Логичным выбором был первый.
Корвус выбрал бы первый. «Любопытство убило больше людей, чем голод, — говаривал он.
— По крайней мере, голод честен в своих намерениях».
Я знал это.
Я знал неписаные законы выживания: каждое отклонение от плана увеличивало количество переменных, каждая переменная увеличивала риск, каждый риск увеличивал вероятность смерти.
Я выбрал второй вариант.
Не из героизма. Не из храбрости.
Из чего-то худшего: неспособности просто повернуться спиной.
Это был мой величайший недостаток, и я знал об этом.
Переулок был узким и пах разложением.
Я продвигался, уже держа нож в руке — не открыто демонстрируя, просто наготове, мои пальцы помнили его вес и баланс. Спина никогда не касалась стен, глаза переключались между землёй (мусор, который мог произвести шум), пространством впереди (источник звука) и окнами наверху (возможные позиции для засады).
Звук продолжался.
Лязг. Лязг. Лязг.
Металл о камень. Регулярные паузы. Почти как...
...как будто кто-то пытался привлечь внимание.
Я остановился.
Ловушка.
Слово всплыло в сознании с ясностью тревоги. Это было слишком очевидно. Повторяющийся звук в изолированном переулке, явно искусственный, расположенный так, чтобы привлечь к расследованию. Классическая засада.
Мне следовало вернуться.
Сейчас же.
Каждая лишняя секунда в этом переулке была ещё одной секундой в зоне поражения возможного нападающего.
Но затем звук прекратился.
И сменился голосом.
«...пожалуйста...»
Слабый. Хриплый. Срывающийся на грани.
Женский.
Молодой.
Я закрыл глаза на секунду.
Проклятье.
Она лежала между двумя ржавыми металлическими бочками, частично скрытая рваным брезентом, который когда-то мог быть импровизированным укрытием.
Подросток. Лет пятнадцати, может, шестнадцати. Тёмные спутанные волосы закрывали лицо, слишком грязное, чтобы разглядеть отчётливые черты. Одежда в лохмотьях — не того рода лохмотья, что появляются от длительной нищеты, а те, что появляются от недавних повреждений. Разрывы, похожие на сделанные человеческими руками.
Кровь.
Много крови.
Большая часть шла из раны на боку живота, которую она зажимала обеими руками. Предмет, издававший звук, лежал рядом с ней: металлический прут, которым она била по камню, пока у неё ещё были силы.
Её глаза встретились с моими.
В них не было мольбы.
В них было нечто худшее: смирение, смешанное с последней иррациональной искоркой надежды.
«Они... вернутся, — сказала она. Каждое слово давалось ей видимо с трудом.
— Их было трое. Я... смогла убежать. Но они...»
Она не закончила.
Ей не нужно было.
Я посмотрел на рану. Потом на количество крови, уже бывшей на земле. Потом на бледность, наступавшую на кожу девушки, как неизбежный прилив.
Расчёт.
Холодный. Необходимый.
Рана была глубокой, но не задела жизненно важных органов — иначе она была бы уже мертва. При должном лечении, антибиотиках, отдыхе и достаточном количестве еды был, возможно, сорокапроцентный шанс на выживание.
У меня не было должного лечения.
Никаких антибиотиков.
Ни времени на отдых.
И трое человек охотились.
Логичное решение было очевидным.
Оставить её.
Труп не мог предоставить полезной информации преследователям. Если я уйду сейчас, быстро и бесшумно, я выберусь из Верранта до того, как какое-либо осложнение сможет до меня добраться. Девушка умрёт — она умирала — но это произошло бы независимо от моего присутствия.
Отпусти. Её.
Голос Корвуса эхом отдался в моей памяти, ясный, как в день, когда он был произнесён в последний раз: «Мир не вознаградит тебя за правильный поступок. Он накажет тебя. Он убьёт тебя за это. Герои умирают первыми, мальчик, потому что герои — идиоты, которые думают, что вселенная обращает на них внимание».
Я знал, что старик был прав.
Я знал, что каждое волокно логики в моём мозгу кричало мне повернуться и уйти.
Я знал.
Но девушка смотрела на меня.
И что-то внутри меня — что-то упрямое, что-то глупое, что-то, что Корвус так и не смог полностью искоренить — отказывалось просто... уйти.
Проклятье, подумал я снова.
И я опустился на колени рядом с ней.
«Как тебя зовут?»
— спросил я, уже открывая рюкзак.
«...Вел».
«Вел. Слушай. Я помогу остановить кровотечение. Но будет больно, и тебе нужно молчать. Сможешь?»
Девушка — Вел — слабо кивнула.
Я работал быстро. Чистая ткань из моего рюкзака была принесена в жертву, чтобы сделать давящую повязку. Она не была стерильной, не была адекватной, вероятно, вызвала бы инфекцию позже — но «позже» было проблемой, которая существовала, только если она переживёт «сейчас».
Пока мои руки работали, мой разум прокручивал сценарии.
Трое преследователей. Вероятно, мародёры. Могут быть вооружены. Могли вернуться в свой лагерь за подкреплением. Могут ждать на любом перекрёстке.
Девушка не может идти быстро. Может, вообще не может идти.
Порто-Синза в двух километрах. Как минимум два часа при пониженной скорости.
Я снижаю свои шансы на выживание примерно на...
Я остановил расчёт.
Не было смысла количественно оценивать очевидное.
«Сможешь встать?»
— спросил я, заканчивая завязывать повязку.
Вел попыталась. Ноги подкосились на первой попытке, но на второй, опираясь на меня, она смогла частично выпрямиться. Её лицо было белым, как обнажённая кость, и каждый вдох давался мелкими волнами контролируемой боли.
«Нам придётся двигаться, — сказал я. Мой тон не был мягким. Мягкость была роскошью. Мне нужно было быть ясным, прямым, эффективным.
— Если упадёшь, я тебя брошу. Поняла? Я не могу нести тебя и защищаться одновременно. Если будешь слишком сильно замедлять, я уйду. Это не угроза. Это факт. Ты понимаешь?»
Глаза Вел встретились с моими.
Она поняла.
В её выражении не было возмущения. Никакого шока. Только усталое принятие того, кто уже знал правила этого мира достаточно хорошо, чтобы не ожидать благотворительности без условий.
«Я понимаю», — сказала она.
«Хорошо. Пошли».
Мы вышли из переулка с противоположной стороны, избегая возвращения на главный проспект.
Я мысленно скорректировал свой маршрут. Первоначальный путь был скомпрометирован — если преследователи прочёсывали Веррант, проспект был бы первым местом. Мне нужны были укрытия, тени, второстепенные маршруты.
Вел двигалась лучше, чем я ожидал. Боль была явно мучительной — каждый шаг был видимым торгом между волей и телом — но она не падала. Не стонала. Не просила остановок.
Выживатель, отметил я про себя. Это не первый её раз.
Мы пересекли две улицы без происшествий. Солнце поднялось достаточно, чтобы начать нагревать воздух, превращая бетон в гнетущее излучение, делавшее каждый вдох немного тяжелее. Я почувствовал жажду, начинающую проявляться на краях сознания, но проигнорировал её. Фляга была припасена для чрезвычайных ситуаций, а это пока не было чрезвычайной ситуацией.
Пока.
«Кто они были?»
— спросил я, держа голос низко. Не из любопытства — тактическая информация.
«Не знаю, — ответила Вел. Её голос слабел.
— Я думала, это караван. Они предложили еду. Я...»
Она не закончила.
Ей не нужно было.
Это была старая история. Такая же старая, как Тишина.
Люди предлагали помощь. Другие принимали её от отчаяния. А потом помощь оказывалась тем, чем была на самом деле.
Я не чувствовал гнева. Гнев был бесполезен, потреблял энергию, затуманивал рассудок. Но я чувствовал что-то — холодное давление где-то за грудиной, словно осознание несправедливости, у которой нет решения.
Мир не был справедлив.
Он никогда им не был.
Тишина лишь убрала иллюзии, позволявшие людям притворяться иначе.
Мы были в восьмистах метрах от края Верранта, когда я услышал их.
Голоса.
Не близко — может быть, в ста метрах, за рядом обрушившихся строений — но достаточно отчётливо, чтобы различить скоординированное движение.
«...не могла далеко уйти. Истекает кровью...»
«...когда я поймаю эту суку, я...»
«...заткнись и ищи».
Три голоса. Трое преследователей.
Точно, как и сказала Вел.
Я оценил варианты за полсекунды.
Спрятаться. Возможно, но рискованно. Если нас найдут, пока мы неподвижны, не будет места для манёвра.
Бежать. Невозможно. Вел не могла поддерживать темп, а бросить её сейчас означало, что весь предыдущий риск был напрасен.
Вступить в бой. Самоубийство. Трое против одного, с раненым человеком, которого нужно защищать.
Отвлечь. Создать дистанцию через альтернативный маршрут. Выиграть время.
Я выбрал четвёртый.
«Сюда, — прошептал я, направляя Вел к проходу между двумя частично обрушившимися зданиями. Пространство было тесным — едва хватало места для одного человека — но обломки наверху создавали густую тень, обеспечивавшую визуальное укрытие.
— Оставайся здесь, — сказал я.
— Не двигайся. Не издавай ни звука. Что бы ни случилось, ты остаёшься здесь, пока я не вернусь или пока ты не будешь абсолютно уверена, что это безопасно. Поняла?»
Глаза Вел расширились. «Что ты...»
«Поняла?»
Она кивнула.
Я помог ей устроиться в пространстве, проверил, что повязка всё ещё на месте, и затем отступил.
Перед уходом я колебался.
Всего лишь мгновение.
«Если я не вернусь, — сказал я, — Порто-Синза к северу. Два километра. Спроси человека по имени Дрен. Скажи, что тебя послал Корвус».
Корвус был мёртв уже пять лет.
Но это имя всё ещё имело вес в определённых кругах.
И затем я исчез в руинах.
Я не собирался сражаться.
Бой был последним средством отчаявшихся или глупцов. Я не был ни тем, ни другим — просто достаточно прагматичен, чтобы признать, что прямое столкновение с тремя противниками неизвестных возможностей, на незнакомой местности, было уравнением с отрицательным результатом.
Что я задумал, было проще:
Отвлечение.
Если преследователи подумают, что Вел ушла в другом направлении, они потеряют время. Если они потеряют достаточно времени, она и я сможем достичь края Верранта до того, как нас найдут. Как только мы окажемся на открытой местности, варианты изменятся.
Я двинулся широкой дугой, обходя позицию голосов, пока не вышел на боковую улицу примерно в шестидесяти метрах от них.
Теперь я видел их ясно.
Трое мужчин. Взрослые. Двое несли ножи — импровизированные клинки, вероятно, сделанные из переработанного металла. У третьего было что-то вроде металлического прута с вбитыми гвоздями.
Они не были профессионалами.
Они двигались с самоуверенностью хищников, никогда не встречавших настоящего сопротивления. Они смеялись между собой, шутили о том, что сделают, когда найдут девушку. Они не обращали внимания на окружение — только на поиск.
Любители, подумал я.
Это делало их более опасными, в некотором смысле. Профессионалы были предсказуемы. Любители совершали ошибки — и ошибки могли взорваться в любом направлении.
Мне нужно было что-то, что издало бы шум. Что-то, что привлекло бы внимание в противоположном направлении.
Мои глаза обшарили окружение.
Вот.
Нестабильная куча обломков, опасно балансирующая у стены частично обрушившегося здания. Один камень, брошенный под правильным углом, мог вызвать лавину.
Шум.
Отвлечение.
Время.
Я рассчитал траекторию, время, необходимое звуку, чтобы достичь цели, вероятную реакцию трёх мужчин.
Затем я поднял камень.
И промахнулся.
Бросок был хорош — угол был правильным, сила адекватной.
Но куча обломков оказалась более стабильной, чем выглядела.
Камень рикошетнул. Никакой лавины. Просто один сухой звук, эхом разнёсшийся в неверном направлении.
В моём направлении.
«Вон он!»
Один из мужчин закричал.
И затем они побежали.
Проклятье.
Я не колебался. Я развернулся и рванул.
Не к позиции Вел — это выдало бы её. К краю Верранта, в противоположном направлении, уводя преследователей прочь.
Это был плохой план.
Но это был единственный оставшийся план.
Мои ноги нашли ритм на неровной земле, уворачиваясь от обломков, перепрыгивая препятствия, каждый мускул работал в гармонии с отчаянной срочностью выживания.
Позади меня трое мужчин следовали. Они были тяжелее, медленнее на сложной местности, но также и более отдохнувшими. Я шёл уже шесть дней до того, как достиг Верранта. Моё тело было на пределе того, что могло предложить.
Пятьсот метров.
Край был близко. Я видел, где руины уступали место открытой местности — высокая трава, редкие деревья, местность, предлагавшая другое укрытие.
Четыреста метров.
Моё дыхание становилось неровным. Фляга билась о спину, рюкзак смещался с каждым шагом.
Триста метров.
«Хватит бежать, кусок дерьма!»
Голос был ближе.
Двести метров.
Что-то просвистело мимо моего уха. Брошенный камень. Он пролетел мимо.
Сто метров.
Пятьдесят.
Двадцать.
Я миновал последнее строение Верранта и вырвался на открытую местность.
И тогда что-то ударило меня в спину.
Это был не клинок.
Камень.
Тяжёлый, хорошо нацеленный, ударивший в точку между лопатками с силой, достаточной, чтобы лишить меня равновесия.
Я упал.
Земля встретила быстро — жёсткая трава, земля, спрессованная солнцем, удар, сотрясший каждую кость. На секунду, может, две, моё зрение потемнело по краям.
Когда мне удалось перекатиться в сторону, первый преследователь уже был надо мной.
Нож опустился.
Я инстинктивно дёрнул головой — не мысль, просто тренированный рефлекс — и лезвие вонзилось в почву в сантиметре от моего уха. Прежде чем нападавший успел поднять оружие снова, я пнул.
Моя ступня ударила мужчину по колену под боковым углом.
Раздался хруст.
Крик.
Мужчина упал, нож брошен.
Я перекатился, схватил упавший клинок, встал кривым движением, протестовавшим в каждом суставе.
Двое других остановились.
Они уставились на своего павшего товарища — колено, согнутое в направлении, в котором колени гнуться не должны, — а затем на меня, теперь вооружённого двумя ножами.
«Сын шлюхи, — сказал один из них. Тот с гвоздодёром.
— Я тебя разорву...»
«Нет».
Мой голос не дрогнул.
Не потому, что я не боялся. Я боялся. Моё сердце билось так сильно, что я чувствовал пульс в зубах.
Но видимый страх был слабостью. А слабость провоцирует нападение.
«Вас трое, — продолжил я, держа оба клинка в оборонительной позиции.
— Один скоро не сможет ходить. Остаётесь двое. Я могу убить как минимум ещё одного, прежде чем свалюсь. Может, обоих. Вопрос в том: кто из вас хочет это проверить?»
Тишина.
Двое мужчин переглянулись.
Я наблюдал за ними. Видел колебание. Видел расчёт, происходящий за их глазами — тот же самый вид расчёта, который я постоянно делал.
Стоит ли оно того?
Оправдывает ли риск награду?
Девушка больше не была видна. Первоначальная «добыча» исчезла. Оставался тощий парень с двумя ножами и взглядом, говорившим с абсолютной ясностью:
Я не хочу драться. Но я буду.
«Овчинка выделки не стоит, — наконец сказал второй мужчина. В его голосе звучала горечь того, кто отступает — не из трусости, а из рациональности.
— Уходим».
«Он сломал Ташу ногу!»
«Таш — идиот. Мы уходим».
Мужчина с гвоздодёром посмотрел на меня с ненавистью, обещавшей будущую встречу.
Затем он нагнулся, помог упавшему подняться, и двое начали удаляться, неся третьего между собой.
Я не двигался, пока они не оказались в ста метрах.
Потом в двухстах.
Трёхстах.
Только когда они исчезли в руинах Верранта, я позволил коленям подкоситься.
И вот я сидел на земле, дыша рваными глотками, оба ножа всё ещё крепко зажаты в дрожащих руках.
Выжил.
Пока.
Чтобы снова найти Вел, потребовался почти час.
Девушка всё еще была в укрытии, именно там, где я её оставил. Когда она увидела, как я выхожу из тени, что-то изменилось в её лице — не облегчение, точно, но отдалённый его вариант. Возможно, удивление, что я действительно вернулся.
«Они ушли, — сказал я.
— Пока. Нам нужно двигаться, прежде чем они передумают».
Вел не стала расспрашивать о деталях. Она просто кивнула и приняла руку, которую я протянул.
Повязка пропиталась свежей кровью. Пауза позволила ране начать закрываться, но движение вскроет её снова. С этим ничего нельзя было поделать. Единственное настоящее лечение было в Порто-Синза, а Порто-Синза всё еще была более чем в часе ходьбы.
Мы шли в молчании.
Солнце стояло высоко, безжалостное, превращая каждый шаг в упражнение на выносливость. Я разделил оставшуюся воду из фляги — половину мне, половину ей. Роскошь, которую я не мог себе позволить, и всё же позволил.
Глупо, сказал бы Корвус.
Знаю, ответил я мысленно.
Порто-Синза появилась на горизонте, когда солнце начало клониться к закату.
Это был не город — ничто больше не было городом в старом смысле. Это было поселение: импровизированные заборы из металла и дерева, сторожевые башни из металлолома, примитивные сельскохозяйственные поля, тянущиеся за стенами.
Возможно, пятьсот человек. Может, больше.
По меркам этого мира, это была метрополия.
Стражи на башнях увидели наше приближение за пятнадцать минут до того, как мы достигли ворот. Я держал руки на виду — универсальный жест «я не являюсь непосредственной угрозой»
— и ждал.
«Представьтесь!»
— голос донёсся сверху.
«Путник!
— ответил я.
— Иду с юга! Со мной раненый, нуждающийся в лечении!»
Пауза.
Я знал, что они оценивали: одежду (бедную, но не враждебную), оружие (видимое, но не обнажённое), физическое состояние (ослабленное, не угрожающее), спутника (явно раненого, не военный приоритет).
«Что есть для обмена?»
Вечный вопрос.
Ничто не было бесплатным. Ни в Порто-Синза. Нигде.
«Работа, — сказал я.
— И информация. В Верранте группа мародёров. Трое мужчин. Один с раздробленным коленом, но остальные двое захотят отомстить. Возможно, направляются на север».
Ещё пауза.
Информация имела ценность. Особенно информация об угрозах.
«Ворота три!
— наконец сказал голос.
— Вас обыщут. Ведите себя прилично».
Я кивнул, хотя знал, что жест не был отчётливо виден с башни.
Затем я повёл Вел к воротам.
Обыск был эффективным и безличным.
У меня забрали оружие — временно, сказали, вернут, когда я покину поселение. Они проверили мой рюкзак, описали содержимое, задали вопросы о том, откуда я пришёл, куда направляюсь, что намерен делать в Порто-Синза.
На всё я отвечал тщательными полуправдами. Достаточно, чтобы удовлетворить любопытство, недостаточно, чтобы раскрыть уязвимости.
Вел увели в лазарет прежде, чем она успела что-то сказать. Двое мужчин унесли её на импровизированных носилках, и я смотрел, как она исчезает между зданиями поселения без всякой церемонии прощания.
Я не ждал благодарности.
Я не хотел благодарности.
Чего я хотел — это место для сна и еду в желудке.
Остальное придёт позже.
Той ночью, лёжа в амбаре, разделённом примерно с двадцатью временными путниками, я позволил себе подумать о дне.
Я совершал ошибки.
Бросок камня, раскрывший мою позицию. Решение помочь Вел в первую очередь. Риск противостоять троим вместо того, чтобы просто бежать.
Каждая из этих ошибок могла меня убить.
Корвус был бы в ярости.
«Удача — не стратегия, мальчик. Удача кончается. Навык строится. Тебе сегодня повезло. Завтра — может, и нет».
Я знал, что старик был прав.
Я знал, что действовал иррационально. Что поставил выживание незнакомца выше своего собственного, нарушив фундаментальное правило, управлявшее этим миром:
Ты первый.
Всегда ты первый.
Потому что никто другой не будет ставить тебя в приоритет.
Я знал.
И всё же, глядя в потолок амбара и слушая коллективное дыхание двадцати измученных людей, я не мог заставить себя пожалеть об этом.
Не полностью.
Потому что Вел была жива.
И я тоже.
И, может быть — просто может быть — это что-то значило.
Сон пришёл в конце концов, тяжёлый и без сновидений.
И когда на следующий день взошло солнце — неторопливо, безжалостно, равнодушно к тому, кто пережил предыдущую ночь — я открыл глаза прежде, чем свет коснулся моего лица.
Я отсчитал тринадцать секунд.
Я каталогизировал окружение.
И я встал, чтобы продолжить.
Потому что это было то, что я делал.
Это было то, что означало «Кезз»:
Тот, кто продолжает.
Не из храбрости.
Не из героизма.
А потому, что вопреки всему я всё ещё был жив.
И пока я был жив, я продолжал бы пытаться быть чем-то большим, чем просто ещё один выживатель.
Даже если мир никогда не вознаградит за это.
Даже если Корвус был прав.
Даже если это было глупо, иррационально, смертельно.
Я продолжу.
Это было всё, что я умел делать.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…