Глава 38. Внутри и снаружи салона
Когда святая вода пролилась, монах резко содрогнулся, и из его рта вырвался клуб чёрного дыма.
Окружавшие его священнослужители, читавшие Библию, словно заранее приготовились — они почти одновременно отступили на шаг назад. Шаг этот вышел на удивление слаженным, будто они тренировались, и даже интонация чтения псалмов ничуть не изменилась.
Этот чёрный дым, казалось, не смешивался с воздухом и спустя мгновение растворился в нём. Лишь когда дым исчез полностью, священнослужители снова сомкнулись вокруг монаха. И тут чтение псалмов внезапно оборвалось — все священнослужители с испуганными лицами уставились на связанного в центре монаха.
Толстяк Сунь и остальные не видели, что происходит, — их заслоняли спины. Впрочем, сейчас никому не было до них дела. Толстяк Сунь, человек не из робких, двинулся первым, и остальные гуськом протиснулись следом, встав за спинами священнослужителей и вытянув шеи, чтобы заглянуть внутрь. Одного этого взгляда хватило, чтобы у всех разом перехватило дыхание.
Под кожей монаха проступил силуэт змеи длиной больше чи. Хотя она находилась под кожей, очертания её были отчётливыми до невозможности — было видно даже, как она то и дело выбрасывает раздвоенный язык. Змея сновала по груди монаха, причиняя ему невыносимую боль. Он выл раз за разом, истошно, до хрипоты — в какой-то степени это уже приближалось к тому самому крику «Не», что издавала чёрная кошка.
Монах, воя, безостановочно что-то бормотал. Неизвестно, то ли Юго надоело его слушать, но он вдруг замахнулся и отвесил монаху звонкую пощёчину, быстро проговорив что-то. Слова возымели действие: монах ошеломлённо уставился на Юго, затем закрыл глаза и замолчал — даже вой стал заметно тише.
Си Мэньлянь толкнул Толстяка Суня локтем и вполголоса спросил:
— Что он говорит?
Толстяк Сунь, убедившись, что никто на него не смотрит, понизил голос и ответил старшему братцу:
— Этот парень жить не хочет. Просит Юго прикончить его побыстрее, а если не выйдет — дать ему нож, он сам с собой покончит. Юго говорит, что самоубийство — великий грех, и даже если этот парень сейчас избавится от мук, после смерти ему не попасть в рай, душа его прямиком отправится в ад и всё такое.
Пока Толстяк Сунь говорил, Юго во второй раз пролил святую воду на монаха. На этот раз тело монаха было подобно раскалённому камню: вода, коснувшись кожи, мгновенно испарялась, разлетаясь паром по сторонам. А змея под кожей становилась всё отчётливее — теперь были видны даже чешуйки на её теле.
Юго вдруг сорвал с шеи распятие на цепи и положил его на лоб монаха. Дрожащее тело на миг затихло, даже змея под кожей перестала двигаться, замерев в той позе, в какой была, когда крест коснулся лба.
Юго внезапно выкрикнул:
— Аллилуйя!
Затем выхватил короткий меч, заткнутый за пояс, и, прицелившись в голову змеи, вонзил остриё. После этого повёл запястьем, вспарывая кожу в этом месте. Толстяк Сунь, приникший за спиной старого священника, видел всё ясно: под кожей оказалась чернее чёрного змея.
Едва змея обнажилась, она извилась несколько раз и превратилась в клуб чёрного дыма, расползшийся в стороны. Юго сунул клинок в этот клуб и несколько раз провернул — дым быстро рассеялся в воздухе.
Когда эта «змея» покинула тело монаха, все священнослужители, включая самого Юго, облегчённо выдохнули. Взглянув на связанного монаха — тот словно лишился всех сил, обмяк в кресле, тяжело и часто дыша, а по всему телу мгновенно выступили капли пота величиной с боб.
В конце Юго оттянул монаху веки и осмотрел глазные яблоки. Затем взял ещё одну бутыль святой воды, кто-то рядом помог разжать монаху рот, и в него влили больше половины бутыли. Разве что монах поперхнулся и закашлялся — больше ничего необычного.
Юго произнёс священнослужителям фразу, которой Си Мэньлянь и остальные не поняли. Те в ответ радостно закричали, и возгласы «Аллилуйя!» не смолкали. Кто-то уже принялся развязывать верёвки на монахе. Толстяк Сунь перевёл для Си Мэньляня и остальных:
— Юго говорит, что в лучах славы их Господа посланник Сатаны изгнан из тела брата Джино.
Едва Толстяк Сунь договорил, как священнослужитель, развязывавший Джино, вдруг вскрикнул:
— А-а-а!
Затем он плюхнулся на пол, сотрясаясь всем телом, тыча пальцем в сторону Джино и бормоча что-то невнятное. Все вздрогнули от неожиданности, и взгляды разом устремились туда, где сидел Джино.
И тут стало видно: только что пришедший в себя Джино в одно мгновение изменился снова. Его тело окутало чёрным дымом, а под кожей, плотно, одна к одной, засновали ядовитые змеи — на глаз не меньше сотни, извиваясь под кожей лица и тела. Из-за того, что змей под кожей было так много, теперь Джино выглядел словно «распухшим». Он оскалился и принялся рваться и кричать на окружающих.
К счастью, верёвки ещё не успели снять, иначе Джино, чего доброго, уже кинулся бы на людей. Тут и Юго пошёл ва-банк: схватил с ближнего столика бутыль святой воды, набрал в рот, затем незаметно прикусил кончик языка и выплюнул эту смесь святой воды с кровью прямо в Джино.
— О-о-о-й!
Джино испустил жуткий вопль, и кожа на лице и теле начала медленно плавиться, превращаясь в кровавые язвы. Что один плевок кровью даст такой эффект, Юго и сам не ожидал. Он-то думал, что, прибегнув к методу, усвоенному в Бюро гражданских расследований, сумеет изгнать злого духа из тела Джино. Похоже, кровавый плевок и впрямь подействовал, но, чтобы так вытравить демона, Джино попросту не выживет. Это как нанести врагу тысячу ран, но и самому получить девятьсот девяносто девять. Менять жизнь Джино на жизнь демона один к одному — на такое Юго ни за что не пойдёт.
Пока Юго не знал, что делать дальше, стоявший позади всех старый епископ вдруг произнёс что-то. После этих слов, кроме Си Мэньляня и его двоих спутников, все священнослужители в салоне оцепенели. Тогда старый епископ повторил сказанное — на этот раз тоном куда более тяжёлым, не терпящим возражений.
Си Мэньлянь и остальные перевели взгляды на Толстяка Суня, ожидая его перевода. Но сейчас в салоне, кроме криков Джино, не было слышно ни звука, и стоило Толстяку Суню открыть рот, как сразу стало ясно, откуда идёт голос. К счастью, помолчав немного, священнослужители один за другим начали спускаться по трапу.
Пользуясь моментом, Толстяк Сунь зашептал Си Мэньляню и остальным:
— Старик велел Юго прикончить этого, как его, Джино. Говорит, так для Джино тоже будет избавлением.
С этими словами веко Толстяка Суня дёрнулось — он словно о чём-то внезапно вспомнил, развернулся к Юго и сказал:
— Не сочти за обиду, отец Юго, но дальше моя штуковина тебе уже вряд ли понадобится. Так что, пожалуй, я лучше подержу её у себя. Как бы ты ненароком себя не поранил.
Юго в этот момент выглядел несколько подавленным. Он вложил короткий меч в ножны и, не глядя, швырнул его Толстяку Суню, сказав:
— Сунь, друг мой, на этот раз я у тебя в долгу. При случае я непременно отплачу тебе сполна.
Толстяк Сунь рассмеялся:
— Какое там «отплачу»! Мы ж свои люди, чего уж там.
С этими словами Толстяк Сунь запнулся, украдкой глянул на почти разошедшихся священнослужителей, затем поднял глаза на камеру наблюдения в салоне. Улыбка его стала ещё шире, и, продолжая улыбаться, он почти беззвучно сказал Юго:
— Я тут человек посторонний, да и ты не слишком близкий. Кровь пусть лучше свои же и проливают.
Юго и раньше знал, что Толстяк Сунь понимает по-итальянски. Он тяжело посмотрел на него и сказал:
— Сунь, как говорят у вас, китайцев: «Человек в этом мире — как в реке, плывёшь не по своей воле».
С этими словами Юго долго выдыхал, горько усмехнулся и добавил:
— Сунь, не дай запаху крови осквернить твои глаза. Уводи их отсюда. Мне нужно проводить брата Джино в последний путь.
Тут Толстяку Суню уже нечего было сказать в утешение. Похлопав Юго по плечу, он без лишних слов повёл Си Мэньляня и остальных вниз по трапу. Последними салон покинули старый епископ и его люди. Он полуприсел перед Джино, произнёс последнюю молитву и, убедившись, что она не возымела никакого действия, лишь тогда, поддерживаемый окружающими, спустился по трапу. Уже на пороге салона он бросил Юго последние слова.
Толстяк Сунь заранее догадался, что так и будет. Спустившись с Си Мэньлянем и остальными, он сразу выбрал удобный угол обзора. Слова старого епископа не укрылись от Си Мэньляня. Старший братец повторил их, и Толстяк Сунь перевёл:
— «Да пребудет с ним слава Господня. Николас, не дай этому дитяти страдать слишком долго».
Старого епископа под руки свели по трапу, и он, стоя среди священнослужителей, безостановочно осенял себя крестным знамением. Вместе с ними он творил последнюю молитву по брату Нино. Под этот молитвенный гул дверь салона закрылась изнутри.
Примерно через четверть часа крики Нино в салоне внезапно оборвались. Все понимали, что произошло, — почти все священнослужители погрустнели. Си Мэньлянь потянул Толстяка Суня за рукав:
— Пойдём. Здесь больше нельзя оставаться. Много знать о таких делах — добра не будет.
Но Толстяк Сунь, обернувшись, уставился на самолёт и пробормотал себе под нос:
— И это всё? Как-никак Юго — наш начальник отдела. Неужто он способен лишь на такое?
Едва он договорил, как дверь салона распахнулась…
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…