Глава 147. Персиковый лес
Из персикового леса был виден лишь силуэт человека, идущего по другой дороге, — разглядеть, кто это, не было никакой возможности. Фу Эрмэй, однако, встревоженно обернулась и поторопила его:
— Идём скорее! Спрячемся вон в той башне: если Алан нас увидит — беда!
Го Шао доверял Фу Эрмэй: она-то без труда сумеет издалека распознать, не отец ли это, ведь он для неё самый близкий человек. Он последовал за ней, поспешно направляясь к двухэтажному домику у дороги — белёные стены, синяя черепица.
В погожий весенний полдень в чистом воздухе, шелестя, реяли редкие лепестки — белые, с розовым отливом. Фу Эрмэй приподняла длинную юбку и быстрым шагом вошла в арочный проём. Округлые, чётко очерченные бёдра при быстрой ходьбе сдержанно и мягко покачивались вместе с талией, и было в этом больше прелести, чем в цветущих деревьях, чем в ветвях, полных распустившихся цветов.
Они миновали проём — за ним оказалась короткая мощёная плитами дорожка; за стеной было совсем узко, а дальше — деревянная дверь. Не говоря ни слова, они первым делом вошли в дом.
— Ты точно разглядела, что это Вэй-ван?
— спросил Го Шао.
Фу Эрмэй, не оборачиваясь, ответила:
— Уж Алана я ни с кем не перепутаю!
Она быстрым шагом подошла к окну-«пейзажной раме» у стены и выглянула наружу. Го Шао тоже подошёл посмотреть. Такое окно служило для обзора — всего лишь несколько узорных деревянных реек, сбитых в раму, словно рамка для картины, а «картиной» в этой рамке был открывающийся вид. Забавный народ — и фантазия какая богатая!
Фу Эрмэй, не обращая на Го Шао внимания, лишь тревожно всматривалась в происходящее снаружи. Она явно чувствовала себя в полной безопасности рядом с ним — и потому, что находилась в собственном доме, и потому, что он был старшим военачальником императорской гвардии, служил вместе с Фу Яньцином при дворе, а кроме того — её «жених». Разумеется, Го Шао не причинил бы ей вреда — он скорее боялся не успеть её защитить.
— Ай! Алан идёт именно сюда! Что же делать?
— запаниковала Фу Эрмэй.
Го Шао, услышав это, тоже встревожился. Хотя Фу Яньцин и намеревался выдать за него свою вторую дочь, всё же в древности было принято соблюдать приличия — тем более для девушки из благородной семьи. Если Фу Яньцин вдруг застанет его за тайным свиданием с Фу Эрмэй… Пожалуй, ничего страшного бы не случилось, но было бы крайне неучтиво.
Он осмотрел зал: обстановка очень простая, всего несколько предметов — видимо, это не жилое здание, а просто беседка в лесу, где можно передохнуть во время прогулки. Спрятаться негде.
Внезапно Фу Эрмэй схватила его за большую натруженную ладонь:
— Скорей!
С отчаянным видом она двинулась к лестнице. Го Шао почувствовал, как сердце его дрогнуло — что же это, она сама взяла его за руку?
Но он не успел ничего ощутить — Фу Эрмэй наконец спохватилась и поспешно отпустила руку. Лицо её мгновенно залилось краской, и она сердито бросила:
— Ну что ты такой неповоротливый! Живо, иди за мной!
Го Шао вовсе не был неповоротлив — просто в душе у него всё смешалось. Фу Эрмэй то и дело мелькала перед глазами — спокойная, застенчивая, сердитая, — все её обличья были бесконечно прелестны. Как тут устоять?
Фу Эрмэй, приподняв юбку, стремглав взбежала наверх и там заметалась, ища, где спрятаться. Го Шао тоже озирался, прикидывая, где можно укрыться. Эрмэй скривилась, почти готовая расплакаться:
— Ну почему мне так не везёт! Алан сюда почти никогда не приходит!
Едва произнеся эти слова, она полезла в шкаф. «Бах!»
— и тотчас послышалось «Ай-йай!»
— похоже, она стукнулась головой о шкаф. Вот уж правда невезучая.
Го Шао поспешно шагнул к ней:
— Ты цела?
Фу Эрмэй, зажав ладонью лоб, уронила прозрачную слезинку:
— Больно… Что же делать — если он нас застанет, какой же у меня останется стыд?! Я лучше умру!
— Дело на маковое зёрнышко, чего уж тут умирать-не жить, — Го Шао глянул на шкаф: места там достаточно. Повернувшись к шкафу спиной, он наклонился.
— Смотри, я покажу, как надо… Чёрт!
Го Шао разом уселся внутрь. Шкаф оказался слишком мелок в глубину — задница застряла, а голени и ступни так и остались торчать снаружи. Он поспешно попросил:
— Тяни меня, не могу пошевелиться!
Фу Эрмэй, увидев, как он опростоволосился, сквозь слёзы прыснула:
— Ну ты и дурень! Ещё учить меня собрался!
Го Шао прикинул: шкаф мелковат вглубь, зато достаточно широк. Он поспешно подтянул ноги внутрь и уселся на дно боком. С самого детства — сколько бы он ни проказничал — ему не доводилось попадать в такие нелепые положения. Всё достоинство, конечно, было утрачено без остатка.
И в этот момент на лестнице раздались шаги. Кто-то поднимался наверх…
Услышав это, Фу Эрмэй побледнела. Увидев, что Го Шао занял шкаф, она слегка прикусила гладкую розоватую нижнюю губу, топнула ногой и, подражая ему, спиной вперёд уселась внутрь. Го Шао полулёжа внизу — места не осталось вовсе, и Фу Эрмэй пришлось сесть прямо на него. Уши её мгновенно залились алой краской, она задрожала:
— У благородного мужа бывают трудные времена! Смотри не проговорись!
И поспешно притворила за собой дверцу шкафа.
Миг спустя сквозь щели в дереве они увидели, как наверх поднялись Фу Яньцин и какая-то госпожа.
Го Шао, привалившись к деревянной стенке шкафа, не смел пошевелиться; во рту у него пересохло, оставалось лишь сглатывать слюну. Тёплое и мягкое в объятиях, тонкий аромат в ноздрях — счастье пришло слишком внезапно… и слишком опасно! Вот чёрт: если бы он просто стиснул зубы и вышел к Фу Яньцину, было бы не так страшно — всего-то встреча со «своей невестой»; а если обнаружат сейчас — что говорить? Они же вдвоём в шкафу, друг на друге…
---
Он не смел дышать, кожа на голове онемела. Думал только о том, что Фу Эрмэй, видно, и дома та ещё проказница, и что сегодня он сам вёл себя глупо — все мысли были только о Фу Эрмэй, ни о чём другом. Запертые здесь вдвоём, они не смели издать ни звука; сколько бы обидных слов ни готовы были сказать друг другу, оставалось только терпеть.
Го Шао отчётливо чувствовал очертания спины Фу Эрмэй — красоту, которую трудно описать словами; тело её было мягким и при этом очень упругим, наверное, оттого, что кожа плотно облегала его. В этот момент Фу Эрмэй, видимо, почувствовала, что в поясницу ей упирается что-то неудобное, и потянула руку за спину — узнать, что там. Но стоило руке коснуться — как она тотчас отдёрнулась, и девушка тихо охнула: «М-м!» Звук был негромкий, но Го Шао перепугался насмерть.
Нервы Го Шао мгновенно натянулись, он тут же протянул руку и зажал ей рот, шепнув на ухо:
— Не издавай ни звука! Что бы ни случилось — не кричи.
Фу Эрмэй, судя по всему, тоже очень испугалась и торопливо закивала.
Тут снаружи донёсся голос Фу Яньцина:
— Четвёртая госпожа, подойди-ка сюда.
Голос звучал спокойно и естественно — должно быть, он не расслышал возни в шкафу. Го Шао втайне перевёл дух.
Женщина взмолилась:
— Господин, отпустите меня. Если кто увидит, как же мне после этого оставаться в усадьбе… Я ничего не прошу, была бы миска еды — и довольно. У меня есть муж, вы знаете.
Фу Яньцин хмыкнул:
— Не бойся, никто не узнает. А даже если узнают — не посмеют болтать. В Дамянфу моё слово крепче императорского указа. Кому жизнь не мила, тот посмеет обсуждать мои дела?
— Господин, вам и о себе позаботиться надобно, нельзя же так…
— проговорила женщина дрожащим голосом.
Тут Фу Яньцин вздохнул:
— Было время… в одну ночь я уделывал десятерых женщин! Эх, годы не щадят, телеса уже не те, что прежде, теперь лишь раз в месяц осмеливаюсь дать себе волю… В нынешней жизни чего я только не отведал: все яства с гор и морей, все пляски и песни приелись. Я всего повидал, не изведал только женщин. Иди сюда, посмеешь перечить моей воле?
— Господин…
— голос женщины был полон обиды.
— В княжеской усадьбе столько красавиц: госпожа благородна и прекрасна, у вас несколько десятков наложниц — одна краше другой, не говоря уж о множестве певиц и плясуний, да и среди служанок во внутренних покоях есть молодые и хорошенькие. А я — увядшая ива, садовая работница, роду невидного, красотой не блещу. Зачем вам, господин…
Фу Яньцин рассмеялся:
— А я как раз люблю порядочных жён! Только вот не хочется на своих землях обижать людей — отбирать жён у подданных. Ты мне подходишь: человек из усадьбы и смирная… ха-ха, смиренная нравом, да только телом не смиренная. Всего милее мне глядеть, как ты стискиваешь зубы и всё одно не можешь сдержаться. Эх, мне того сладкого вкуса уж не испытать, но и на тебя смотреть — тоже удовольствие. Забавно!
— Господин, какой же вы бесстыдник!
— в голосе женщины послышался упрёк.
Фу Яньцин одобрительно прищёлкнул:
— Право слово, я лишь парой слов тебя задел, а ты уж, глядишь, разошлась? Я повидал женщин несчётно: иные притворяются — сразу видно. А ты не такая.
— Нет, нет… Я не могу, господин меня принуждает. Сжальтесь, не обижайте меня…
Немного погодя женщина снова тихо-жалобно промолвила:
— Ой, у господина руки холодные, как лёд, — всю меня застудили…
Фу Яньцин сказал:
— Ты молодая, тело у тебя тёплое — дай-ка я руки погрею.
Ещё через мгновение послышался её мягкий голос:
— Руки у господина отвратительные — только что говорил, что просто погреться, а уже шарит бесстыдно. Ладони грубее, чем у работника, того и гляди кожу мне до крови сдерёт.
Фу Яньцин самодовольно произнёс:
— Я с тринадцати лет был искусен в верховой езде и стрельбе, водил войска в битвы, сражался на юге и севере — великих и малых сражений на моём счету сотни. Нынче эти руки на поле боя и не нужны, но справиться с одной маленькой женщиной — проще простого!
— Господин только и умеет, что обижать людей…
— голос её уже совсем изменился.
Вскоре доносившиеся снаружи звуки становились всё более непристойными.
В последующие времена, когда порядки и музыка пали, Го Шао насмотрелся всяких низостей, но сейчас, прячась в чужом шкафу и слыша такие неловкие звуки, он и сам не знал, что сказать. Эти развратные звуки… право, возбуждают сильнее, чем порнуха. Древние тоже умели развлекаться; под их чопорным этикетом мы их недооценивали.
А у него в объятиях ещё и Фу Эрмэй — благоухающая, свежая и прелестная. Ему невыносимо трудно было сдерживаться, но он не смел шевельнуться… Увидь его Фу Яньцин сидящим в шкафу в обнимку с дочерью — да ещё за этим самым — вот тогда было бы куда серьёзнее.
Фу Эрмэй, сидевшая на коленях у Го Шао, дрожала всем телом, обмякла, без сил и только льнула к нему. Уши её покраснели так, что, казалось, из них вот-вот закапает кровь. Дыхание из носа горячо билось о ладонь Го Шао — ведь он по-прежнему слегка прикрывал ей рот, опасаясь, что она проронит звук.
Она дышала прерывисто и дрожала. Бедняжка! Явно девица, никогда не соприкасавшаяся с подобными вещами, а тут сразу увидела самое бесстыдное и беспутное зрелище… Главным образом потому, что эта Четвёртая госпожа была распутна до мозга костей: под конец она уже умоляла Фу Яньцина, не разбирая слов, и издавала такие непристойности и звуки, что и уху-то противно.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…