Глава 17. Шкала Хендерсона 1.0, версия 0.1
Шкала Хендерсона 1.0: Из-за фатального схода с рельсов достижение концовки становится невозможным.
В любом поместье находились люди, которых называли неприкасаемыми.
Иногда это было связано с местными обычаями… а иногда — с их реальной силой. Причины бывали разными.
На окраине поместья стонал человек. Он судорожно зажимал живот обеими руками, отчаянно пытаясь удержать рвущиеся наружу под давлением кишки. Он прекрасно знал: стоило им вывалиться и коснуться земли — его уже ничто не спасёт.
Ведь он видел это бессчётное множество раз. На полях сражений, в лесах и горах, на больших дорогах.
Вот только прежде ему никогда не доводилось наблюдать за этим, зажимая собственный распоротый живот.
Такую картину обычно являли враги, женщины, дети, торговцы — добыча, которую они «жали».
Но никак не он сам — нападающий, главарь шайки из тридцати разбойников. Не пристало ему представать в столь жалком виде.
Пытаясь понять, как же всё дошло до такого, он шарил в памяти, но не находил ответа. Ведь этот налёт ничем не отличался от всех предыдущих.
Подготовка была безупречной. Они выслали лазутчиков, выяснили расписание разъездов управляющего и патрулей феодала, чтобы разминуться с ними, а несколько человек под видом путников проникли в деревню и убедились, что солдат там нет. Разведчики основательно задержались на несколько дней, выведав даже то, в какое время выставляли дозорных на сторожевой вышке и когда происходила смена караула.
Более того, для нападения выбрали канун субботы — единственный вечер, когда жители поместья могли позволить себе ленивый, безмятежный сон. На их счастье, даже луну в ту ночь скрыли тяжёлые тучи.
Ну к чему тут вообще можно было придраться?
В местном ополчении от силы человек десять. Даже если согнать всех, кто мало-мальски способен держать оружие, набиралось не больше тридцати, так что при внезапном нападении перевес был целиком на стороне разбойников. Достаточно было первым делом ворваться в дома ополченцев или попросту пустить красного петуха, а дальше — знай себе перещёлкивай их, как сидячих уток. Несколько дней можно было всласть тешиться мягкой и лакомой добычей, а потом подчистую всё вымести и преспокойно убраться восвояси.
Следуя этому заведённому порядку, он целых семь лет разорял деревни и поместья в соседних землях. Даже в Тройственной Рейнской империи, где от одной мысли о частоте обходов и выучке патрулей его собратья по ремеслу дрожали от страха, он успешно промышлял разбоем вот уже целый год.
И в этот раз он не терял бдительности. По крайней мере, так ему казалось.
И всё же — вот чем всё обернулось.
Увидев, как проникший внутрь подручный подал условный знак «путь чист», поочерёдно взмахнув двумя факелами, шайка ринулась в атаку. Они легко перемахнули через невысокую каменную стену, окружавшую жилую часть поместья, и с боевым задором приготовились начать резню. До этого момента всё шло как по маслу.
Но в следующее мгновение на них обрушился ливень стрел.
Бесчисленные стрелы сыпались сверху и косили их горизонтальным залпом. Половина его людей, расслабившихся в предвкушении лёгкой наживы, тут же пала замертво или получила ранения. Все они были экипированы награбленным снаряжением и носили как минимум стёганки с кольчужной подкладкой, но выпущенные в упор из тугих луков стрелы прошивали защиту насквозь, делая броню совершенно бесполезной.
А следом в их ряды ворвался единый меч, бушующий подобно урагану.
В свете факелов, которые держали его подручные, этот клинок плясал с такой быстротой, что глаз улавливал лишь остаточное сияние, и каждый раз, когда грозная серебряная полоса прочерчивала воздух, раздавался чей-то предсмертный вопль.
Отрубленные пальцы, перерезанные сухожилия, рассечённые бёдра — люди, облачённые, казалось бы, в добротную броню, валились с ног в мгновение ока. Трудно было сказать, сколько времени это заняло, но они даже глазом моргнуть не успели.
Ведь даже сам главарь, весьма искусный в обращении с оружием, сейчас умирал от одного-единственного удара, рассёкшего зазор между нагрудником и набрюшником.
Он полз по земле, зажимая рану и силясь убраться подальше. Вот только из-за потери крови тело уже почти не слушалось. И хотя он понимал: даже если удастся бежать, без людей он уже не боец.
Ему просто не хотелось умирать. Скольких бы людей он ни загубил за свою жизнь, сам он ни капли не был готов оказаться на их месте.
Убивать и быть убитым — в его понимании эти вещи отнюдь не шли рука об руку, и он никогда даже не допускал мысли, что однажды сам окажется в роли жертвы.
Но он жестоко заблуждался.
Во что-то упёршись носом, ползущий главарь замер. Потребовалось время, чтобы сообразить: этот мягкий предмет, пахнущий жиром, — носок чьего-то сапога.
По чистой случайности ветер разогнал тяжёлые тучи, скрывавшие новолуние, и лишь в слабом лунном свете он наконец разглядел сапог.
А вместе с ним — и человека, который в него обут.
— А… а-а…
Подняв глаза, он увидел перед собой мечника.
Лёгкий кожаный доспех, шлем с широким вырезом спереди для лучшего обзора, небрежно закинутый на плечо меч — ничего примечательного. Вот только его голубые глаза даже против лунного света сияли ледяным, безжалостным блеском.
— Ты здесь за старшего? Впрочем, можешь не отвечать, по доспеху и так видно.
Чистый и холодный, словно ночной морозный воздух, голос глубоко-глубоко врезался в мозг главаря — нет, человека, потерявшего всех своих подручных и превратившегося в жалкого одинокого разбойника.
Так глубоко, что он со всей ясностью осознал: это конец.
Остриё меча скользнуло под его бессильно опущенный в отчаянии подбородок, насильно заставляя оторвать взгляд от сапог и поднять лицо. Пронзённый суровым, ледяным взором, разбойник выдавил из себя слова, которые прежде слышал бессчётное число раз, но сам произносил впервые в жизни.
Бессознательно, повинуясь лишь слепому животному страху смерти.
— По… пощади… н-не убивай… умоляю-ю!..
Услышав эту жалкую мольбу, перемежающуюся всхлипами, мечник поморщился так, словно раскусил что-то нестерпимо горькое и никак не мог проглотить. Будто само существование распластанного перед ним человека вызывало у него отвращение.
— Какая непомерная прихоть. А сам-то ты часто внимал подобным просьбам?
От этих брошенных сквозь зубы слов разбойник невольно оглянулся на собственное прошлое и всё понял. Ни единого раза за всю его жизнь такие мольбы не остановили его клинок.
Однако меч воина не вонзился в него безжалостно. Остриё тихо отстранилось от подбородка, и клинок плавным, выверенным движением вернулся в ножны.
— Впрочем, я не намерен опускаться до уровня лесных разбойников. Успокойся, никто из вас не умер.
Услышав столь холодные, но вместе с тем наивно-мягкотелые слова, главарь едва сдержался, чтобы не растянуть губы в ухмылке. Если этот парень нёс подобную чушь, значит, потом его можно было как-нибудь обвести вокруг пальца.
— И даже не надейся, что тебе позволят легко сдохнуть здесь, выродок.
Не успел разбойник прикинуть свои шансы, как его сознание оборвалось. Виной тому стал абсолютно беспощадный удар ногой прямо в висок…
【Совет】 В Тройственной империи с разбойниками боролись крайне сурово, поэтому за их головы всегда полагалась награда, даже если на них ещё не выписан ордер на розыск. За мелкую сошку гарантированно давали одну либру, а за главаря — минимум одну драхму. За отъявленных же головорезов могли назначить и целое состояние в тридцать драхм. К тому же порой выплачивалась ещё и «премия»…
Я приподнял вырубленного пинком разбойника и перетянул ему живот тканью, чтобы кишки не вывалились наружу. И вовсе не потому, что во мне вдруг проснулось милосердие или наивная вера, будто спасение жизни наставит его на путь истинный.
Просто живым он принёс бы куда больше пользы.
— Ох, славно потрудился.
Обернувшись на голос, я увидел господина Ламберта. Учитывая, что «мне уже исполнилось двадцать», он и сам был весьма почтенного возраста, но до сих пор оставался в строю — оставалось лишь преклоняться перед его бодростью.
— И всё-таки жутким ты мужиком вырос, парень.
И вот этот самый человек, перед которым я преклонялся, называл меня «жутким». Как это вообще понимать?
— В одно мгновение порубить в капусту два десятка человек…
— Ну что вы такое говорите, люди же неправильно поймут.
Господин Ламберт, подняв факел, с кислой миной оглядывал валяющихся кругом разбойников, и я в ответ невольно состроил точно такую же гримасу.
— Я ни единого человека не убил.
Ведь этой ночью я и впрямь никого не лишил жизни.
— Вот поэтому ты ещё более жуткий.
Ошеломлённо вздохнув, господин Ламберт развёл руками, указывая на груду обезвреженных бандитов.
— Какая бы свалка ни творилась вокруг, но прицельно рубить бывалым в боях разбойникам исключительно большие пальцы да сухожилия — обычному человеку такое не под силу. Да я бы и сам за такое ни в жизнь не взялся.
Раз говорил «не взялся бы», значит, при желании вполне смог бы повторить нечто подобное, знали мы его.
Впрочем, что поделаешь.
Ведь за живых разбойников платили куда более щедрую награду.
Когда я с улыбкой напомнил об этом, господин Ламберт снова скорчил невыразимо сложную мину и принялся ожесточённо чесать затылок.
И чего он так щепетильничал? С этими тварями, которые вламывались в поместье, чтобы творить что вздумается, как ни поступи — всё было бы по заслугам.
Тоже мне, кретины: лазутчиков-то заслать додумались, а вот сработали из рук вон топорно. Для простых путников их оружие и снаряжение слишком уж походили на боевые — бывалые странники подобную тяжесть таскать не любили, — да и на имперском языке они изъяснялись запинаясь, со странным акцентом, что совершенно не вязалось с теми, за кого они себя выдавали.
Мало того, ладно бы они просто исподтишка высматривали склады да сторожевую вышку ополчения, так эти болваны ещё и на местных женщин бесстыдно пялились. Причём не клеились к ним, а вынюхивали, кто в каком доме живёт, — верх идиотизма!
Да это всё равно что нацепить на древко знамя с надписью «Мы замышляем недоброе!» и маршировать с ним по улице.
Видать, дела у них до сих пор шли слишком гладко, вот и потеряли бдительность. Сам-то подход у них был осторожный, и управу на таких найти непросто, но уж если подобные типы давали слабину, то прокалывались по-крупному.
А главное — каково это вообще, ещё до начала дела точить зубы на чужую жёнушку?!
Заподозрив неладное, я мгновенно вышел из себя, быстренько провёл с лазутчиками «душеспасительную беседу», вытряс из них всю подноготную и тут же принялся готовить достойный «приём».
Ведь нет ничего мягче и податливее щеки наглеца, свято уверенного, что ему удалось всех провести.
Ну а результат — сами видели. Всё прошло как по нотам, поместье не понесло ни малейшего ущерба. Да ещё и весьма солидный приработок в карман упал — просто сказка, да и только.
— И всё же крепко этим бедолагам не повезло, что ты остался тут в резерве ополчения.
— Слышать такое от человека, который сам же меня и подначил: «А не хочешь разок в одиночку в гущу врагов ворваться?»
— как-то даже обидно, знаете ли.
На притворное сочувствие господина Ламберта я ответил лёгкой колкостью.
Да, всё верно. В конечном счёте я остался в поместье.
— Ну-ну, гляжу, вы всё так же прекрасно ладите.
— Маргит… сидела бы ты лучше дома, ждала меня.
Ради своей жены.
Сейчас я числился в резерве местного ополчения и зарабатывал на жизнь охотой в угодьях поместья. Я вошёл зятем в дом Маргит.
И причина, по которой я, столько твердивший о стезе искателя приключений и даже успевший основательно к ней подготовиться, вдруг осел здесь, была до смешного проста. Просто в дороге случилось всякое, мы чуток «поладили», и в результате…
— Наш папочка сегодня так резвится, что принцесса никак уснуть не может.
Маргит смотрела на меня с шутливым укором. Ей уже исполнилось двадцать два, но она ничуть не утратила того очарования, каким пленила меня в дни нашего знакомства, а на руках она держала малышку, которую легко было принять за её младшую сестрёнку. Очаровательную девочку с точно такими же паучьими лапками, «блестящими золотистыми волосами и пронзительно-голубыми, как у котёнка, глазками».
Да уж, бывает в жизни и такое, все мы люди. Нет, а я-то тут при чём, она ведь сама первая ко мне полезла?!
Как бы то ни было, в силу разных обстоятельств я остался в поместье — родители одновременно и обрадовались, и руками развели, а на лице старшего брата застыло непередаваемо сложное выражение — и жил себе душа в душу. Пусть порой и случались вот такие мелкие неприятности.
Впрочем, такая жизнь по-своему была хороша. В ней не было места странствиям и подвигам, но каждый день всё равно приносил новые открытия. Моя шестилетняя дочурка, к счастью, пошла не в меня, росла настоящей милашкой, и наблюдать за тем, как она взрослела, было сплошным удовольствием.
Я был безмерно благодарен ей за то, что она позволила мне сполна прочувствовать, каково это — быть родителем. Пусть всё вышло и не по плану, но для меня она, без всяких сомнений, стала воплощением счастья.
Ладно, хватит тут лясы точить, а то ещё испорчу настроение сразу и жене, и дочке. Почему-то малышка плохо засыпала, если меня не было рядом в постели.
Благо я «даже кровью не забрызгался», так что пора было быстренько нырять под одеяло и задабривать моих девочек…
【Совет】 За пойманных живьём разбойников награда увеличивалась в полтора-два раза от обычной таксы. За главаря же могли заплатить в три, а то и в пять раз больше.
«Порой прикончить одним ударом — куда большее милосердие», — в ужасе думал человек. Точнее, человек, которому вновь вернули звание главаря разбойников.
Нет, вернее было сказать — которого насильно вернули на это место.
Оглушительный гул голосов резал уши. Сливающиеся воедино бесчисленные вопли не знали ни лада, ни гармонии и теперь казались просто непрекращающимся звоном в голове.
И всё же он прекрасно понимал, чего именно требовали эти глотки. Заключённая в них воля была столь осязаемой и непреклонной, что била по нему словно молотом.
— Смерть!!
— выли они в один голос.
Собравшаяся толпа кричала лишь это единственное слово.
Мужчины, женщины и те, кто посередине. Старики, юнцы и древние старцы. Каждое живое существо, пришедшее на городскую площадь, надрывало глотку.
Все они с нетерпением ждали лютой, мучительной смерти главаря и сколоченной им шайки разбойников.
Ему и всем его подручным оказали самую минимальную медицинскую помощь, после чего доставили в какой-то неизвестный крупный город Тройственной Рейнской империи. Будучи в розыске, разбойники никогда не смели приближаться к большим городам, а потому совсем не знали здешних мест и даже не представляли, где находились.
Вдобавок жители поместья со всей тщательностью подготовили каждого из них к предстоящему представлению.
Чтобы они больше ни при каких обстоятельствах не смогли буйствовать или сбежать, им полностью перерезали «сухожилия на обеих руках и ногах».
По прибытии в город их сперва посадили в клетку на площади, выставив на всеобщее обозрение. Место было ужасным: в них беспрестанно летели камни, нечистоты, тухлая рыба, гнилые фрукты и прочая дрянь, но поначалу у разбойников ещё оставались силы огрызаться и кричать в ответ.
В них всё ещё теплилась гордыня хищников, привыкших считать горланящую за прутьями чернь своей законной добычей.
Однако на третий день представлений всё изменилось.
Нескольких подручных выволокли из клетки и отдали на растерзание толпе, которая замучила их до смерти.
Троих самых молодых парней из его шайки — причём для одного из них злополучный налёт на поместье и вовсе стал первым делом в жизни — вытащили из темницы и приковали цепями к врытым посреди площади столбам. По виду этой троицы трудно было даже сказать наверняка, достигли ли они совершеннолетия, но горожане остались к ним абсолютно безучастны.
Жители разобрали заранее заготовленные городскими властями камни размером с кулак и с разрешения стражи принялись швырять их в прикованных.
Причём бросали не со всего размаха через плечо. Нет, они кидали камни снизу или сбоку, бережно умеряя силу броска.
Трудно было даже представить, насколько это было жестоко. Если взрослый человек изо всех сил запускал камнем с кулак величиной, он легко размозжил бы голову, словно спелый гранат. Это принесло бы сравнительно быструю смерть, а смерть избавила бы душу от всех телесных мук.
Но при слабых бросках страдания просто тянулись бесконечно. Камень был достаточно велик, чтобы причинять нестерпимую боль и увечья, однако летел слишком медленно, чтобы убить на месте.
И всё же урон капля за каплей накапливался, и лишь спустя невыносимо долгое, равное вечности время несчастные наконец умирали. То ли на третий день, то ли на пятый — кто знал, но смерти предшествовала бесконечная пытка.
Глядя на то, как новичков день за днём медленно забивали камнями, превращая в нечто такое, в чём уже не угадывался человек — просто в «бесформенный кусок мяса, отдалённо напоминающий тело», — остальные разбойники пришли в неописуемый ужас.
Они наконец смекнули, почему их вытаскивали из клетки понемногу.
Их собирались казнить в назидание толпе самыми разнообразными способами.
Страхи быстро воплотились в жизнь. Едва испустил дух последний из новичков — по иронии судьбы, тот самый парень, что провалил свой первый налёт и за всю жизнь так никого и не убил, — как к столбам поволокли следующую партию.
Этих «зажарили» заживо в огромном механизме. Устройство, напоминающее коптильню, обдавало прикованных горячим воздухом — не настолько раскалённым, чтобы нельзя было потерпеть короткое время; вот только зрителям позволялось вволю подбрасывать в топку дрова, и разбойников бесконечно томили жаром, словно вялили мясо впрок, пока те не издохли. Горожане тыкали пальцами и со смехом говорили, что распухшие от долгих ожогов тела точь-в-точь похожи на запечённых ягнят, которых подавали на праздниках.
Такие медленные, невыносимые для глаз казни продолжались одна за другой. А главаря заставляли на всё это смотреть. Чтобы он не помер с голоду раньше времени, в него насильно вливали воду и заталкивали пищу.
За это время, показавшееся ему вечностью, под градом непрекращающихся проклятий как со стороны бывших подручных, так и со стороны зевак, его рассудок постепенно истончался. Теперь он и сам не мог понять: то ли звенящая в ушах брань реальна, то ли его собственный разум просто бесконечно прокручивал отголоски минувших дней.
И вот, когда последнего из его людей медленно заживо сожрали крысы, наконец настал черёд самого главаря.
На шею человека, переставшего быть предводителем и вновь ставшего просто одиночкой, накинули грубую верёвку.
В этот миг он даже испытал облегчение. Умереть в петле, пусть даже и не сразу, было куда милосерднее того, через что прошли его люди.
От взгляда палача это не укрылось.
— Ого, радуешься верёвке, выродок? Вот только я тебе не сердобольные горожане, учти.
Палач с закрытым маской лицом погнал его вперёд, пиная и роняя на землю с такой лёгкостью, словно булыжник с дороги отбрасывал, и вывел к широкой реке, протекавшей через самый центр столицы. Через эту полноводную реку, служившую важной торговой артерией, был перекинут великолепный мост — с первого взгляда становилось ясно, что это пышно изукрашенное сооружение служило главной гордостью и символом города.
Разбойника выволокли на самую середину моста и, перекинув верёвку через перила, вздёрнули вниз.
Точь-в-точь как наживку на удочке. Нет, скорее как поплавок, возвещающий о поклёвке.
Посреди реки с неспешным течением был возведён особый помост. Скрытая под водой площадка находилась на такой глубине, что если поставить на неё преступника, вода доходила ему ровно до пупка; туда-то главаря и спустили на верёвке, заставив стоять на ногах.
Поначалу он даже не понял смысла этой затеи. Недоумевал, что вообще с ним собирались сделать.
Но очень скоро до него дошло.
Даже выбившись из сил, он не мог сесть. Не мог он и уснуть: стоило задремать и обмякнуть, как в рот и нос заливалась вода, заставляя в мучениях просыпаться. А из-за подводного помоста течение не могло унести его прочь.
Он пытался сдаться и просто утонуть… но не вышло.
Захлёбываться оказалось настолько мучительно, что сколько бы раз он ни пробовал, тело само собой отчаянно цеплялось за жизнь, а искалеченные руки судорожно хватались за верёвку, связывающую его шею с перилами моста. И каждый раз, впадая в отчаяние оттого, что снова не сумел умереть, он слышал, как над его жалкими потугами потешались проходящие по мосту горожане.
К слову, уголовное уложение в Тройственной Рейнской империи считалось «тайным сводом законов»: судьи, защитники и местные феодалы строго хранили его в секрете, не позволяя простому люду заглядывать на его страницы.
Делалось это ради одного — чтобы обыватели не взвешивали тяжесть наказания, прикидывая про себя: «Ну, за такое много не дадут», и не решались с лёгким сердцем преступить закон.
А предисловие к этому тайному уложению венчала одна-единственная фраза:
«Да послужит одна казнь предостережением для ста преступлений».
Незыблемый принцип Тройственной империи, гласящий, что суровая простота должна идти рука об руку с неукоснительным исполнением сказанного, был соблюдён и сегодня. Как отец в поместье обнажал меч, чтобы защитить свою семью, так и эта казнь была всего лишь ещё одной обыденной картиной здешнего мира.
Пусть иссякнет песок на морском берегу, но семя злодеев в мире не переведётся вовек. И всё же вырывать его ростки на корню — дело нехитрое…
【Совет】 Показательные казни преступников — необходимое зло, которое можно было встретить в любом уголке мира.
Итак, это был первый случай фатального схода сюжета с рельсов.
Судя по всему, они слишком уж «близко сошлись» во время одной из ночёвок у костра.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…