Глава 18. Глава восемнадцатая
Кродо был не одним городом, а двумя. Вернее, двумя посёлками, которые долгие годы медленно и мучительно срастались: щупальца тянулись от одного к другому, дороги перекачивали подпитку, поддерживая обоих партнёров... колониальный город с одной стороны и старый город с другой. Вольный порт стал настолько прибыльным, настолько могущественным, что неизбежно затмил своего изначального партнёра. Карза толком видела лишь колониальный город с его мешаниной построек, вездесущей стражей, непрестанной артиллерийской канонадой и вечно маячащими вдали сверкающими окнами губернаторского дворца. Мощёные улицы и комендантский час. Теперь же, когда они неспешной рысью ехали по длинной-предлинной дороге, она прижималась к Лиране чуть теснее, следя, чтобы ничто не сбросило её с лошади. Потому что если она упадёт... что ж, приходилось признать, что возможные последствия её слегка тревожили. Эта часть города представляла собой смесь домишек самых разных стилей... и палаток. Сколько же здесь было палаток! Обрывки подобного она видела и раньше, но никогда — в таком... количестве. Беженцы стекались сюда уже много дней, месяцев. Поговаривали, что Неспящие одержимы одной лишь победой, и всякий, кто мешал ей сопротивлением или попросту нежеланием примкнуть, считался врагом. Врагом нравственным — таким, которого можно убивать, пытать, истязать... допустимо было всё.
А значит, люди либо вступали в их ряды, либо отдавали всё имущество на нужды войны, либо просто... бежали. И куда им было деваться? В другое княжество этой странной земли? Ближайшие лежали за много миль, на опасной территории, кишащей мстительными Неспящими. В другой край? Там та же беда, только хуже. А потому... Кродо. Все шли в Кродо. Пожалуй, он стал жертвой собственного успеха: слишком разросся, стал слишком заметной мишенью, превратился в единственное оставшееся место, способное принять поток беженцев. Деревня почти в миллион человек, а то и больше, говорили люди. Сосчитать их было невозможно. Позаботиться о них — тоже. Иногда Неспящие нападали, но никогда не шли на колониальный центр — тот слишком хорошо охранялся. Они били по беженцам, потому что это сеяло панику, обиду, страх — всё то, что трудно держать в узде среди скученного и полуголодного населения. Солдаты держались плотной группой и не убирали рук с оружия. Они знали, чем это может кончиться. Приближались палатки — все обтрёпанные и переполненные; местные угрюмо сидели снаружи, кое-кто что-то стряпал. Хотя одному Основателю известно, что именно — солдаты говорили, что крыс съели уже давно.
Если они едят мутантов... да убережёт их Основатель.
Вернейший путь к катастрофической мутации — употребление заражённого мяса.
Короче говоря: не ешь мутантов. Неважно, какими упитанными и здоровыми они кажутся, неважно, сколько их вокруг, — их не едят никогда. Об этом рассказывали истории, детям твердили стишки. Не пей сладкой воды, не ешь мутантов мясо, не дыши их смрадным воздухом, не целуй их гнилые щёки. Ресторан, подающий заплесневелую еду, мог ожидать скандала. Ресторан, подающий еду, погрызенную крысами или кишащую личинками, мог ожидать закрытия и тюремного срока. Ресторан, подающий мясо мутантов, мог ожидать, что его сожгут дотла, владельцев повесят за шею до смерти, а затем сожгут и их самих, а прислугу подвергнут многочисленным осмотрам. Не прошедших осмотр милосердно застрелят в голову... если только они не были соучастниками — тогда виселица, костёр, всё прилюдно. Никто так не делал. Потому что никто не был настолько кретином. Даже беспризорники знали, что от такого надо держаться подальше.
Карза, при всей своей оторванности от мира за стенами Двора, не была настолько дурой, чтобы съесть треклятого мутанта, но... нет, нет, не надо судить. Надо попытаться понять. Проявить сочувствие. Если бы, чисто гипотетически, она умирала с голоду, если бы выбор стоял между безумием через десять лет и голодной смертью через неделю... она не знала, что выбрала бы. И всё же она поёжилась и потянулась к противогазу на поясе — прочному, тяжёлому и, вероятно, удушающему в такую жару. Впервые война стала чем-то бóльшим, чем зловещие слухи и низкое бум-бум-бум тяжёлой артиллерии вдалеке. Она стала... что ж, близкой. Карза увидела кучку сидящих на корточках детей, которые передавали друг другу сигариллу, скучающе уставившись в грязь и изредка что-то бормоча. Неподалёку, прислонившись к стене, стоял мужчина и глядел на всадников... и она увидела, что у него первая стадия. Радужка начала раздваиваться. Она слышала, что это один из первых признаков.
Зуд в желудке из-за болезненных кристаллических наростов, когда организм пытается — и не может — вывести загрязнение.
Изменение голоса, поскольку голосовые связки перестраиваются от вдыхания заражённых частиц. Часто — лёгкий свист или тихое подвывание, нечто, указывающее, что голос теперь работает на частотах, не предназначенных для людей.
Бессонница без негативных симптомов: непрерывное бодрствование и настороженность, прерываемые раз в несколько дней периодами пониженной активности, но никогда — настоящим отдыхом. Никаких снов.
Гибридизация с окружающей фауной и флорой, внутренние инфекции.
Расщепление радужки, когда глаза начинают приспосабливаться к новым, более изощрённым способам видеть. Некоторые рассказывали, что видят тени на краю зрения — сигналы органов чувств, к которым они ещё только привыкают. Может, он видел кровь в их венах. Может, видел исходящее от них тепло. Может, видел издаваемые ими звуки — от каждого сказанного слова до каждого пульсирующего сокращения сердца.
Но затем он ушёл, и мысли эти исчезли.
Неизвестно, сойдёт ли он с ума и посеет ли со временем ещё больше паники. Именно так всё и начиналось: мутанты проникали в местность, дрались, охотились, их убивали... иногда они охотились на обычных людей, но в основном — друг на друга. Они стремились собрать загрязнение, выжать гнилостную субстанцию из костей и плоти сородичей, чтобы усилить себя. Когда все прочие нервные функции деградировали, оставалось именно это. Приобретение и рост. Две заботы. Даже размножение исключалось — мутанты неизменно были бесплодны. А значит... чисто эгоистичный рост без какой-либо цели, кроме как стать больше, а со временем — слишком большим, чтобы кто-то мог тебя убить. Вот и всё. Больше ничего. Но ни один мутант не съедал всё подчистую. Так что загрязнение могло распространяться от трупов: впитываться в землю вместе с их кровью, а в тяжёлых случаях — заражать воздух более... плотно. Здесь были фундаментный камень и корневая пыль, но и только: они не давали источникам пробиться из-под земли, но на поверхности? Ничего. Остановить это могли лишь заряженное ружьё, высокая стена и столько огня, чтобы небо задохнулось от дыма.
А раздавать ружья толпе отчаявшихся полуголодных людей никто не собирался.
А солдаты, которым ружья доставались, мёрли как мухи.
А дети играли на улицах с желеобразным топливом, украденным из поездов. Она с тревогой наблюдала за ними и подталкивала Лирану, пока та не пустила лошадь лёгким галопом далеко в обход. Бутылки с этой дрянью переходили от ребёнка к ребёнку и от ребёнка к взрослому. Руки у детей были в разводах, лица в пятнах, одежда пропитана огромными брызгами. Это было чудовищно — она видела, как дети с перемазанными топливом руками раскуривают сигариллы и передают их по кругу. В секунде от того, чтобы сгореть заживо. И, судя по отсутствию реакции у солдат, те либо не замечали этого, либо привыкли. Может, дело было просто в отчаянии. Людям нужно было хоть что-то, чтобы защититься... а Неспящим могло понадобиться любое количество горючего. Только представить, какой ужас они могли бы посеять с такой штукой... удаление зубов, ампутации, инфекции — всё это хорошо для устрашения. Но ожоги? Ожоги видны. Ожоги никогда по-настоящему не проходят. Ожоги калечат и причиняют невообразимую боль. Может, кто-то из этих местных детей с пустыми глазами отдаст свои полные бутылки тем, кто пытается уничтожить город. Что угодно за корку хлеба.
Может, губернатор прав. Когда они поедут обратно домой, никакого Кродо уже не будет. В таком случае... Шан неплохо заработает на этой экспедиции. Не то чтобы у них был большой выбор. Карза съёжилась, прижавшись теснее, и настороженно следила, как мимо проплывает город: дома, заваленные времянками, толпы людей, вяло сидящих на жаре и старающихся беречь силы. Она удивлялась... что ж, она ожидала увидеть среди них больше злости. Больше раздражения при виде проезжающих солдат, может, пару выкрикнутых обвинений или оскорблений, но... они лишь смотрели. Лишь тихие, мрачные взгляды. Капитан взвода ехал рядом; он быстро глотнул из фляги и повернулся к Карзе.
— Учёные, а?
Он говорил на цивишпрахе Махар Йована, и Карза его понимала. Хорошо. Занятия приносили плоды.
— Да. Учёные.
— Вид у вас нервный. Что, видите что-то не по нраву? Мой долг — вас защищать, так что, если что не так, говорите, хм?
Лирана оглянулась, слегка нахмурившись.
— Они сегодня тихие, правда? Я думала, будут шуметь, возмущаться из-за еды, но... они такие тихие.
Капитан коротко хохотнул.
— Немножко! Немножко, да. Это от изнеможения, понимаете. Несколько месяцев назад были голодные бунты... больше нет. Люди голодны, им жарко, они устали... артиллерия и паранойя не дают спать по ночам. Какое-то время от этого злишься. Очень злишься. Потом просто устаёшь. Очень устаёшь. А как только это случится... гаснешь, как свечка, пуф. Истощение, понимаете? И... ну, мир поддерживают Неспящие.
Карза моргнула.
— Правда?
— Конечно! Мы сейчас окружены их агентами, я уверен. Но нападать они не станут. Им нравится прикрываться этими людьми, а эти люди не нападают друг на друга, потому что никогда не знаешь, не разозлишь ли всю треклятую организацию, которая тебя сюда и загнала. Неспящие нападают на них — мы даём отпор и защищаем людей, становимся популярнее, может, больше народу к нам примкнёт, для Неспящих плохо, хм? Люди нападают на Неспящих, пусть даже случайно, — Неспящие мстят, а лишаться скальпа никому не хочется. Немного насилия, немного террора, всегда пара вылазок, пара выстрелов из леса, что задевают пару наших ребят, пару гражданских. А в остальном... мир.
Карза поёжилась.
— Я... понимаю. Значит... это игра в равновесие.
— Равновесие! Да! Очень хорошо владеете моим языком, очень хорошо. Быстро учитесь. И да, равновесие. Мы все в... гармонии. Разве не этому учит новая церковь? Гармония между несхожими, единство среди разобщённых. Что ж, у нас тут своё единство, и держится оно не на братской любви. Скорее... э-э... на сестринской ненависти, а? Противоположность? Пока у нас сестринская ненависть и чудесный мир. Скоро будем драться и убивать. Скоро не станет крыс, чтобы есть. Скоро и мутантов не станет! Скоро усталость станет убийцей похуже Неспящих. Неспящие хотя бы просто убивают и пытают, понимаете? А когда устанешь... ум уходит, всё уходит, распад, злость, вспышки, никто не мыслит здраво, бум, хаос. И тогда Неспящие придут всей силой — когда не останется снарядов, или некому будет стрелять, или нечем будет делать эту треклятую работу.
Он слегка пожал плечами.
— Тогда мы все побежим или умрём. Но до тех пор... равновесие! Ха!
Карзу снова пробрала дрожь. Даже Лирана казалась настороженной. Карза вдруг поняла, что вокруг Кродо нет никакой треклятой стены. Были баррикады, изредка — укреплённые заграждения или... ну, заборы, но и только. Ничего, что хотя бы отдалённо напоминало настоящую крепостную стену, которую она считала обязательной для подобного места. В АЛЬД ИОМе стены были. Уйма стен. У Дворов — огромные подворья с высокими стенами, каждое строение укреплено: все в какой-то момент понимали, что насилие неизбежно, и готовились к нему. Дома Сланца всегда выглядели так, будто готовы выдержать осаду. А видеть здесь пустоту... это её нервировало. Сильно нервировало, и она чувствовала себя ещё беззащитнее.
По мере того как они ехали дальше, техники становилось всё меньше. Во дворце губернатора была система охлаждения, в морге — теургические световые полосы... а дорога начиналась с красивого булыжника, затем уступила место кое-как уложенным плитам под слоем земли, потом просто земле, потом развороченной грязи, потом подлеску. Дома из каменных стали деревянными, потом тканевыми. Окна из целых стали разбитыми, а потом исчезли вовсе. И лес подступал всё ближе, местами вторгаясь в поселение. Никакой защиты от Неспящих, по сути, не было. Капитан уехал, и Лирана заговорила вполголоса. Она стала куда вежливее с Карзой с тех пор, как та спьяну разрыдалась у неё на плече. И... Халл стал дружелюбнее после того, как разок-другой напился с ней...
Она надеялась, что это не доказательство того, что алкоголь делает её способной к общению — или хотя бы такой в глазах окружающих.
Может, дело было и в нервах. Они направлялись в глушь, и меньше всего кому-то из них хотелось вцепиться друг другу в глотку. Эгг, правда, то и дело стискивал челюсти. Всё ещё думал о гибели друга... но был готов довести дело до конца.
— Стен нет, а.
Карза кивнула.
— Стен нет. Странно. Я думала…
Она умолкла. Лирана решительно кивнула, придя к выводу и утвердившись в нём, несмотря на отсутствие доказательств. Из неё вышел бы хороший академик: она приходила к выводам, а подкрепление им находила потом. По опыту Карзы, так писать эссе было куда проще. Наверное, поэтому сама Карза и оказалась здесь, а не создавала труды непринуждённой гениальности.
— Бомбы, думаю. Теургов здесь немного, но... бомбы делать умеют. Стены в таком случае становятся обузой. Больше того, что Неспящие могут разрушить, больше обломков, больше поводов для хаоса. Проще держать стражу у ключевых точек. Когда начнётся хаос, это место падёт первым, стража даже не попытается его удержать. Отступят в колониальный центр, где у них есть хоть какой-то контроль... и откуда можно будет руководить эвакуацией.
Тишина.
Стояла тишина.
Артиллерия умолкла. Лес молчал. Поселение было... ничем. Будто пронёсся ураган и смёл всех людей, а дома чудом оставил нетронутыми. Это был не ад — для ада слишком тихо. Ад шумен, ад сюрреалистичен, ад — хор воплей, огня и бессмыслицы. А это был просто... мир. Мир, который сдался и позволит Неспящим забрать себя, когда придёт время. Поселение, свернувшееся клубком в ожидании конца. По коже стекал пот, тоненькие золотые браслеты слегка позвякивали, а она ехала дальше. На самых окраинах лес сливался с поселением: деревья врастали в дома, а дома рассыпались среди деревьев, как солдаты, бегущие с проигранного поля боя. Лес наступал на Кродо — и побеждал, потому что у Неспящих не было причин сдаваться, а у колонистов были для этого все причины. Она гадала, сколько патронов у этих солдат. Сколько тысяч? И сколько Неспящих? Сколько им сочувствующих, агентов, людей, которые могут заявить о своей невиновности, а через секунду развернуться и снова вступить в праведную борьбу?
Скольких солдаты смогут убить?
И скольких Неспящие могут позволить себе потерять?
Те уже резали собственных соотечественников, вербовали их силой или жестоко изгоняли. Пытали, применяли все грязные приёмы, какие только есть, вбивали колья и вырывали зубы, делали всё, что в их силах, чтобы причинить боль оккупантам...
Лес принял их. Царство Неспящих.
* * *
Тишина. И зелень.
И жара.
Листва удерживала жар, земля могла впитать лишь часть, и между ними получалась печь. Лошади сразу стали ниже опускать головы и спотыкались на длинных грунтовых тропах, по которым их вёл Шан. Горы скрылись из виду, теперь оставались лишь дорога, лошади и зелёный сумрак. Шаг за шагом — единственная видимая цель. Что ж, хотя бы шагали не её ноги, верно? Об этом заботилась лошадь. Пенистый. Пенистый, который мог решить съесть человека, если сочтёт, что трава уже недостаточно питательна. И что ей тогда делать, бежать? Это лошадь, а лошади хороши в беге и в том, чтобы её пугать, и, как ей представлялось, мало в чём ещё. Ну, ещё в перевозке грузов. Но её в основном занимало то, что могло непосредственно угрожать её жизни и конечностям. Она была худой, эта тварь могла отхватить ей руку с удручающей лёгкостью.
Не слишком удобно обнаружить, что не любишь лошадей, посреди конной экспедиции.
Тьфу.
Она повернулась к Халлу, который сидел на другой лошади, вцепившись в сурового на вид Антана. Быстрый переход на тралкский язык — и можно было начинать.
— Ну...
— Ага.
— ...держишься?
— В основном. Ты?
— Выживаю.
— Приятно слышать.
Тишина. Их слова поглотил лес. Они забирались вглубь, и тишина поглощала всё. Тропы были узкими, приходилось ехать гуськом, лошадь за лошадью. Солдаты осторожно отпивали из фляг, а Карзе приходилось сдерживаться, чтобы не глотать жадно всякий раз, как она тянулась к своей. Еды — пока никакой. Они часами ехали во тьму, и стрекот насекомых был оглушительным — в основном потому, что больше его ничто не нарушало. Злобные рои мух вились вокруг лошадиных голов, и по всей цепочке она видела, как подёргиваются уши — лошади вели свою войну. Мухи были обычные, но всё равно мерзкие: большие чёрные тела и жужжащие крылья, как у дирижаблей, о которых она слышала слухи и видела картинки. Они нападали бессмысленно и беспощадно. Что им с этого? Какая возможная... она прихлопнула одну, и ладонь оказалась красной от крови и чёрной от размазанного хитина.
Кровососы.
Она вспомнила рассказ губернатора о том, как Фиделиж пытался заселить этот край и сдался, потому что луки гнили прямо в руках, а немногих упрямцев, что задержались, выкосили болезни. И вот нынешней колонии удалось одолеть расстояние, болезни, местную фауну... а теперь её выгоняли люди. Колонисты перешли на новую ступень, и аттестатом их успеха стала менее постыдная причина провала. А она здесь — в окружении кровососов, и сколько бы их ни отгоняли или ни убивали, прилетят новые, и в конце концов... Эгг окликнул её со своей лошади напряжённым голосом — шея у него превратилась в сплошной красный воротник там, где он отбивался от треклятых тварей.
— Говорят, эти штуки могут задушить оленя! Эй...
Он сплюнул, муха с сердитым жужжанием улетела.
— Эти штуки вырастают из грязи, живут в лужах между деревьев. Большинство? Мелкие, у большинства даже желудка нет, девочка моя, никакого пищеварения. Сплошная полость для крови. Но кусаются. Ох, как кусаются. Живут всего несколько дней — плата за путешествие в это время года, а?
Как он, чёрт возьми, умудрялся оставаться таким жизнерадостным? Улыбка натянутая, конечно, но... он всё так же говорил громко и уверенно, сохранял всё то же шумное добродушие. Она не знала, восхищаться или тревожиться, но уж точно не могла теперь видеть в нём того антропологически интересного малого из поезда, который казался самым общительным и разумным из её наёмников. Солдаты будто ничего не замечали. Они ждали, пока насекомые облепят открытую кожу... а затем плавно и бесстрастно проводили по ней рукой, оставаясь с красными перчатками, россыпью волдырей и мазками чёрного хитина, похожими на полосы какого-то экзотического зверя. Говорили, к завтрашнему утру мух не станет. Быстро приходят, быстро исчезают. Это звучало как притча. Они ехали несколько часов, пока не остановились на поляне в стороне от луж, где плодились треклятые мухи, и скудно пообедали концентратами — прессованными фруктами, овощами, мясом и кровяной колбасой, которую, по всей видимости, обожали местные. Мол, её трудно заразить. Неизвестно, правда ли это, но на вкус всё было вполне сносно, надо признать. Солдаты, похоже, даже удивились, насколько ей понравилось.
Кровяная колбаса была в Махар Йоване диковинным блюдом. В АЛЬД ИОМе она встречалась на каждом шагу — от неё было не скрыться. Этот обычай завёз Двор Рога, заметил Халл, со своей родины, где жилось скуднее и любой источник пищи приходилось выжимать досуха, чтобы протянуть дольше нескольких месяцев, не говоря уже о сотнях поколений подряд. Пока они сидели, а несколько стражников тихо жевали, наставляя ружья в подлесок при малейшем движении... подошла одна из местных девушек. В колониальной форме она смотрелась чужеродно, а лицо её хранило сардоническое выражение — в основном благодаря огромному шраму, пересекавшему часть лица. Пуля, чиркнувшая по линии челюсти. Так, по крайней мере, казалось. Она присела на корточки — легко, не напрягая колен; Карза хотела бы научиться этому искусству. На корточках у неё так горели колени, что она чувствовала себя втрое старше своих лет...
— Ой-ой. Новенькая, ха?
Смесь цивишпраха Махар Йована и местного наречия. Любопытно. Карза кивнула, а Халл откинулся на землю и широко улыбнулся, снова изображая галантного кавалера. Девушка ухмыльнулась.
— Ты... приехать сюда учиться, ха?
...«ха»? Может, показатель формального вопроса? Не во всех языках вопрос выражается интонацией. Хм.
— Да. Учиться.
Попроще.
И не только потому, что разговаривать ей не хотелось.
Девушка коротко рассмеялась и так же резко оборвала смех.
— Хорошее время приехать! И уехать тоже хорошее. Хочешь историй? Некоторые учёные любят истории.
Девушка слегка покачивалась на... что ж, непонятно, где находился центр тяжести в её вечном приседе, но где бы он ни был, она на нём раскачивалась. Вряд ли старше Карзы — может, на год или около того младше. Ухмылка была застывшей, приклеенной. Будто девушка забыла, как делать что-либо ещё.
Халл кашлянул.
— Я... уверен, они были бы интересны. Но нас интересуют истории о том, что за горами.
О, она любила его и однажды выйдет за него замуж вопреки традициям, чтобы вырастить поколение непринуждённо общительных, восхитительно самоотверженных детей. А от неё они унаследуют настоящий ум и сногсшибательную внешность. Ладно. Шутка окончена. Она была рада, что Халл перевёл разговор. Ей это было интересно, конечно, но... с неё хватит антропологии, когда в ней нет нужды. Как бы ни пытался убедить её в обратном пульсирующий в животе интерес, уже формулирующий вопросы и уточнения. Девушка обдумала ответ, хмыкнула... затем оперлась на винтовку, как на трость, лениво покачалась взад-вперёд и заговорила:
— Вы уезжаете в хорошее время. Очень хорошее время. Плохое время для нас, нет?
Она наклонилась и зашептала:
— Хочешь знать про офицеров, что продают оружие Неспящим? Им нравятся деньги, а больше того — им нравится безопасность. Эй, я слышала, эти Неспящие? Целая куча — просто шпики из других государств, приехали, чтоб нас поиметь, ха! Хорошо? Хорошо. Губернатор хорошие времена приносить, правда. Хороший мужик. А старый? Не очень. Сидел во дворце, звал себя богом, любил себя и всех баб, что мы могли привести, ха. Знаешь, был один офицер, девочка, у него целое подразделение было. Большое подразделение! С именами и всем. Липа. Сплошная липа. Брал за них жалованье, а потом накупил себе шлюх и кокаина и сдох задницей кверху в реке, я, я видела, всадила пулю ему в голую ягодицу. Бах — глазок на одной. Бах — глазок на другой. Похоже на сиськи, а? Как пара сисек, большие такие, красные...
— Я поняла.
— Тебе нравится?
— Нет.
— Нравится, просто не говоришь. А ты, здоровяк? Тебе нравится?
— Это... определённо отдаёт мрачным юмором.
— Ему нравится. Тебе нравится. Мне нравится. Я очень смешная. Вы из того места на севере, ха? Может, я туда поеду, когда это кончится. У меня тут враги завелись, плохие-плохие мальчики и плохие-плохие девочки... я — такая плохая девочка, что всадит пулю тебе в зад, а эти? Эти плохие-плохие? Девочка, они делают с тобой такое, за что меня бы повесили, если б я так сделала в этой форме. Ну и, знаешь, если б у меня был член.
Она расслабленно ухмыльнулась и вытащила из-за пазухи пистолет — крошечный, явно не казённый.
— Этот? Одна пуля. Одна для меня. Неспящие не любить нас, «перебежчиков». А перебежчиц — ещё хуже. Очень злятся на нас, а когда злятся, на них находит. Проще просто бах — и себя убрать. Тебе тоже надо пушку носить, новенькая учёная. Тебе не понравится, что они делают с женщинами.
Карза поёжилась, и девушка, кажется, получила от её неловкости какое-то удовольствие. Сначала Марана, теперь она. Основатель, неужели всё это треклятое место одержимо желанием заставить её чувствовать себя неуютно? Наверное, что-то в воздухе. Может, в насекомых. Или в еде. И теперь она подверглась воздействию всех трёх... вернувшись домой, она, пожалуй, сойдёт за настоящую садистку, а то и за психопатку с подтверждённым диагнозом. Эту девушку уж точно сочли бы очень, очень, очень неуравновешенной. Ответила Карза тихо. Осторожно:
— Сколько осталось до падения Кродо?
— Год.
Девушка пожала плечами.
— Две недели.
Она наклонилась ближе.
— Сегодня, прямо сейчас, ха?
Она удалилась с хриплым смехом. Остальные местные женщины, ставшие солдатами, бездельничали под статуей, наполовину утонувшей среди деревьев. Мужчина в форме колониального солдата... одна рука отломана, обнажая металлический каркас под бетоном, а надпись под ним стёрло непогодой. Отрезвляла мысль, что когда-то у Кродо были здесь владения, может, даже достаточно сил, чтобы превратить этот клочок леса в место, где нужны статуи. А теперь? Ничего. Она не могла даже разглядеть лица — металл проржавел и стал болезненно-зелёным, и ни одна черта из-под этой зелени не проступала. Лишь впадина вместо носа, две пустые ямы, распираемые лишайником, вместо глаз и рот, искривлённый в надменной гримасе... гримасе, слегка выступавшей вперёд, с которой теперь свисала рыхлая паутина. Какие-то пауки плели свисающую паутину, похожую на кисточки... это напомнило ей полоски отпугивающей бумаги, которые развешивали по Двору Слоновой Кости, чтобы моль не проела себе путь через библиотеки. Халл ободряюще сжал ей плечо.
— Просто пытается нас позлить, думаю. Или напугать. И то и другое.
Карза всё же проверила пистолет. Заряжен. И по себе-то она вряд ли промахнётся. Она тихо сказала:
— Застрели меня, если меня схватят, пожалуйста.
— Если ты сделаешь то же для меня, а?
— Договорились.
Обед закончился, и они продолжили путь. Мрачные мысли не отпускали её, туманя взгляд. Пистолет был всегда под рукой... но хотя бы насекомые отстали. Местная девушка впереди смеялась с товарками. По крайней мере, первые несколько минут. Потом смех стих. Они знали ставки — знали слишком хорошо. Они были в положении, где Неспящие могли зверски с ними расправиться... чудо, что их вообще отправили. Жестокое чудо. Очень жестокое. Но вот они здесь, и Карза видела, что у всех троих есть средства убить себя прежде, чем враг сможет получить от них хоть какое-то удовольствие.
Внезапно один из солдат поднял руку с небольшим металлическим инструментом. Теургическая штука: если в АЛЬД ИОМе такие стоили баснословно дорого, то здесь они встречались... чуть чаще. Металл и специально обработанное дерево, скромный циферблат посередине. И крошечный свисток. Свисток, чей звук медленно повышался по мере их продвижения. Она знала эту вещь — она предназначалась для обнаружения загрязнения. Внутри прибора была... кажется, это называлось «цепь», нечто, что теурги, похоже, обожали. Она в этом ничего не понимала. Но цепь соединялась с каким-то сосудом, где было немного воды, и загрязнение каким-то образом делало цепь... теплее?
Без понятия.
Но от этого срабатывал свисток, совсем как у чайника. Воду нужно было часто подливать, но своё дело прибор делал. Дёшево и почти не требовало ухода... здесь, по крайней мере. В АЛЬД ИОМе это искусство ещё совершенствовалось. А свист нарастал. Медленный вопль, говоривший, что они входят в опасную зону. Противогаз оказался на лице прежде, чем она успела подумать; её окружила душная внутренность маски, обзор сузился до того, что позволяли окуляры. Она слышала лишь собственное дыхание и хрип воздуха сквозь фильтры. Обоняние почти полностью заглушили странные-престранные травы — фильтры делали из них, высушенных и спрессованных в плоские решётчатые диски. Твайр, корень хелеме, малый спитвип... но унять её нервозность они не могли, как бы ни старались их травяные сущности. Где-то рядом источник. Капитан подъехал ближе — противогаз делал его похожим на какого-то человекоподобного слона: длинная трубка соединяла маску с поясом. Армейская модель — не нужно менять фильтры, просто заряжаешь все сразу, и они работают по одному, каждый отсоединяется по мере износа. Хорошая система. Карза немного позавидовала. Его голос звучал приглушённым рёвом, как шум далёких волн.
— Загрязнение. Должно быть, открылся источник. Хотите посмотреть?
Она замялась... и решительно помотала головой.
Никаких выходов великих подземных рек, что накачивают загрязнение в мир наверху. Быть рядом — одно, а подойти на расстояние прыжка казалось самоубийством. Они покинули защиту фундаментного камня и вступили в царство гнили. Она вспомнила, что бормотала Марл. Подземные реки... и задумалась, что в них плавает. Что таится в глубинах, где вокруг нет ничего, кроме восхитительного мутагенного загрязнения. Капитан коротко хохотнул, крикнул что-то своим людям, и колонна снова двинулась в путь.
Лес смыкался всё теснее.
Она была заперта в своей маске.
Слышала только собственное дыхание и бум-бум-бум-бум копыт по мягкой земле.
Невидимый рубеж был пересечён, она это чувствовала. В воздухе стоял смрад загрязнения — сладкий и кислый, как гниющая в летнюю жару кондитерская, но с потрескиванием, напоминавшим об алкоголе. Будто в нос пузырилось шампанское вместе с приторным сиропом. Никогда раньше она не чувствовала его так сильно... источник, должно быть, близко и совсем свежий. Они двигались быстро. Здесь будут мутанты, и хотя поначалу они станут бояться людей... или хотя бы признают силу винтовки, в конце концов голод возьмёт верх надо всем, и людей разорвут в клочья. Единственная защита — источник будет куда, куда привлекательнее любого человечишки или даже самой упитанной лошади. Кстати о лошадях — солдаты доставали для них особые маски, и те принимали их с ворчливой покорностью. Выглядели лошади как порождения кошмара — громыхающие создания в низком лесном тумане, глаза скрыты чёрными дисками, морды превращены кожей и бумагой в чудовищные маски, а болтающийся фильтр вытягивал их дальше, чем положено природой.
Они шли, хрипя и полуослепнув, сквозь разъедающий туман. Скоро источник исчезнет. Скоро. Слетятся мутанты и выпьют всё до капли. Земля сдвинется, источник иссякнет. Мутанты уйдут. Загрязнение из воздуха впитает мутировавшая флора, или оно просто рассеется, осядет на землю, и его съест мутировавшая фауна. Источник опасен для тех, кто рядом... и для тех, кому не повезло оказаться на пути мутанта, идущего на водопой.
А они были слишком, слишком близко... и она чертовски не чувствовала себя везучей.
Карза то и дело проверяла открытые участки кожи на мутации. Папилломы. Бородавки. Твёрдые наросты, когда плоть превращается в более жёсткий материал — кожу, чешую, неизвестные вещества. Кожные тератомы — бугорки из зубов или случайных клеток, вылезающие наружу. Блеск оседающего кристаллизованного загрязнения...
...нет, мутации пошли бы медленнее, какое-то время после воздействия — ничего, если только оно не было по-настоящему сильным. И щипчики у неё по-прежнему с собой. Всё в порядке. Просто... надо пережить это, не слишком паникуя. Её окружали чужаки в одежде её спутников. Подменыши с масками вместо лиц и чёрным стеклом вместо глаз, которые убили её товарищей, заняли их место и обступили её со всех сторон, и...
Успокойся.
Всё в порядке. Сосредоточься на дыхании. Громком-громком дыхании.
Они ехали...
И остановились.
Ей хотелось на них заорать. Вперёд, идиоты. Вперёд, пока приборы не перестанут свистеть и вы не выберетесь из этой треклятой дымки, подальше от угрозы мутации и... и...
Она уставилась перед собой.
Рубеж был пересечён. Граница нарушена. И теперь они были уже не в своём мире.
Тела.
Неспящие оставили им приветственные подарки.
Карза не могла отвести глаз.
С дюжину, пожалуй. Мужчины и женщины. На поляне стояла хижина, когда-то, возможно, служившая какой-то скромной цели — может, при ферме, или там солдаты отдыхали в тени и пили воду. Неподалёку был даже маленький колодец, но вода в нём поднялась и заросла водорослями. Она не сводила глаз с соломенной крыши хижины. Гниющей, конечно, и опалённой... но уложенной с любовью. Её делал человек, которому было по-настоящему не всё равно, что он строит. А под ней, на низком деревянном помосте... кто-то всё разложил. Двенадцать голов в ряд. Языки высунуты и прибиты гвоздями к доскам. Глаза выклеваны птицами или вырваны убийцами — не разобрать. Уши отрезаны... и бóльшая часть зубов удалена. По тому, как раскрошились немногие оставшиеся, казалось, будто кто-то выламывал их по одному с неведомой целью.
С них сняли скальпы.
С одного за другим.
Красные пятна там, где были волосы и лоб. Под ними — ничего. Просто... красное, с проблесками белого там, где начиналась кость. Кость, на которой был вырезан геометрический символ, который ей было трудно описать.
Карзу затошнило.
Тела разобрали на части, кусок за куском.
Пальцы выстроены перед головами, пародия на штакетник, тоже прибиты гвоздями. Руки и ноги свисали с деревьев и медленно сочились там, где жизни оставалось ещё достаточно, чтобы кровь была жидкой. Плоть — то, что от неё оставили падальщики, — была в фиолетовых пятнах синяков и в разводах какого-то яда, отчего вены сделались трупно-зелёными, а наружу расползались жуткие бурые пятна, напомнившие ей лошадиную шкуру. Яд. Некроз, вызванный ядом.
...и она задумалась, в каком-то смутном, ещё рациональном уголке разума...
Сколько времени у них на это ушло?
Это случилось недавно. Должно было. Тела ещё смердели. Кости едва виднелись, плоть ещё держалась, несмотря на все старания падальщиков. А... а значит, Неспящие были здесь недавно. Когда открылся источник. Свист детекторов загрязнения нарастал до визга, будто женщина выла от горя при виде того, что лежало на деревянном помосте перед маленькой хижиной с её любовно уложенной соломенной крышей, почерневшей от копоти и забрызганной гнилью. Воздух был заражён, когда они здесь были... даже в противогазе это опасно. Неспящие. Неспособные спать. Она думала, что это фигура речи, но... они что, мутанты? Мутировали себя сами?
Ей хотелось списать это зверство на это. На то, что они лишились рассудка.
Но... расчёт. Расположение.
То, что это явно предупреждение. Метка территории.
Это говорило об уме. Настоящем, человеческом уме.
Может, они и мутировали... но в глубине души оставались людьми. Только человек мог сделать нечто подобное.
Один из солдат хмыкнул — это была та девушка, местная.
— Зубы забрали.
И правда... забрали. Зачем? Карза не осознавала, что произнесла это вслух, пока девушка не ответила:
— Никогда не попадайся им. Они любят зубы. Больно. Сковывает. Унизительно. Хочешь жить на супе следующие пять лет, девочка, ха?
Карза не могла оторвать взгляд. Раздробленные зубы. Их не просто сломали. Их украли. Выковыряли длинными грубыми ножами, выталкивая из дёсен. Она видела следы там, где промахивались. Судя по рваным краям... это делали, пока жертвы были живы. Лишь теперь она заметила буквы, нацарапанные углём сбоку помоста, и девушка услужливо перевела:
— Тут написано: ТАК БУДЕТ С КАЖДЫМ ПРЕДАТЕЛЕМ. Эти двенадцать, наверное, отказались вступать. Хотели устроить из них показуху, думаю. Притащили сюда, убили... смотри на ноги. Следы от марша. Марш смерти, так говорят. Лучше умереть по дороге, говорю я. Лучше умереть быстро.
Лирана спрыгнула с лошади, сорвав с лица противогаз... смутно донеслись звуки рвоты. Карза тут же спрыгнула следом, не снимая противогаза. Лирану выворачивало в куст, и Карза мягко похлопывала её по спине, придерживая волосы. В ответ она получила лишь благодарное бормотание, и рвота возобновилась.
И всё время — жужжание насекомых.
А по дереву... что-то ползло. Паук.
Неправильный.
Брюшко слишком мясистое.
Глаза слишком большие.
Ноги слишком длинные.
Слишком много.
Размером с тарелку.
Паук с ногами, сужающимися в острые волчьи когти, уставился на неё, подёргивая глазами. На голове не осталось ничего, кроме глаз — плотно набитых чёрных масс, каждый размером с ноготь. Он ничего не делал. Но под жвалами мелькали блестящие влажные языки, лакая заражённый воздух. Он смотрел.
Лирану тихо увели.
Паук уполз.
А головы незряче смотрели в сгущающийся сумрак лесной ночи.
Это был не её мир. Это был мир насилия, где разум покинул всё и осталась лишь бессмысленная жестокость. Мир, пропахший железом и сиропом, шампанским с привкусом крови, шипевшим у неё в переносице.
Она схватила Халла за руку и настояла, чтобы он обнял её за плечи.
И вместе они ждали.
Ждали, пока марш не возобновится.
А вдалеке... всё ещё поднимался дым.
От тех, кто не боялся ни земли, ни любого врага.
Не боялся загрязнения. И не боялся стать чудовищем.
И пока усталость окутывала её разум... неспящие глаза смотрели из темноты. И неспящие умы строили планы.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…