Глава 44
(43) Расписанная кожа
Ю Шу, не зная, чем себя занять, лежал в камере, устланной соломой. Несколько тюремщиков собрались во внешнем зале, пили вино и веселились, то и дело осыпая его насмешками: «Общипанный феникс хуже курицы», «Чиновничьи сынки — звери в человечьем обличье», «Выведи их на казнь — ни одного не казнят зря» и тому подобное.
Среди них был один особенно рьяный, который прямо заявил: раз тела уже найдены и улики неопровержимы, приговор непременно будет — порка и ссылка, так почему бы им сначала не избить парня, чтобы вкусить удовольствие от унижения чиновничьего отпрыска. Как только эти слова прозвучали, все загорелись желанием — видно было, что умы уже искривились, и они наперебой обсуждали, куда бить больнее, чтобы не осталось следов.
Видя, как толпа с кувшинами вина в руках обступает его камеру, а заключённые из соседних камер подстрекают их, пытаясь получить удовольствие от чужой боли, Ю Шу наконец переменился в лице. Он нахмурился так сильно, что брови сошлись, губы скривились, и две ямочки на щеках снова непроизвольно проступили — отчего он выглядел вовсе не устрашающе, а напротив, очень жалко.
Тюремщики распалялись всё сильнее, из их ртов лилась грязная брань.
— У небес есть очи, лучше поменьше творить дел против совести.
Ю Шу не разгневался, а указал на идущего впереди тюремщика, что пошатывался на ногах:
— А ты знаешь, почему твои ноги вечно болят невыносимо?
Этот тюремщик при ходьбе не проявлял ничего необычного, но икры его постоянно мучила острая боль, и лишь после выпивки наступало небольшое облегчение. Он обошёл всех лекарей Линьаньской управы, но никто не мог определить причину болезни, и со временем она стала считаться неизлечимой. Ю Шу с ним вовсе не был знаком, их круги общения не пересекались, так что узнать об этом от кого-то другого он никак не мог.
Иными словами, он увидел это сам. Тюремщик вздрогнул всем нутром, хотел расспросить, но не мог уронить лицо.
Ю Шу и так намеревался припугнуть толпу, поэтому, не дожидаясь их реакции, продолжил как ни в чём не бывало:
— У тебя есть страсть — убивать кошек и собак. Ты избиваешь их до полусмерти, а затем давишь головы ногой, получая от этого удовольствие. Но ты забыл, что у кошек и собак тоже есть души, они тоже умеют ненавидеть. Они обратились в чёрную ци, мелкую, как муравьи, и теперь снуют в твоих ногах, медленно грызя твою сущность. Как же тебе не болеть? Боль — это ещё полбеды. Не исправишь свою дурную привычку, не начнёшь творить добро — не пройдёт и трёх-пяти лет, как умрёшь от внезапной болезни.
Со лба тюремщика скатился холодный пот — ведь об этом его пристрастии не знали ни сослуживцы, ни даже жена и мать. Выходит, этот паренёк и вправду видит призраков.
Температура в камере резко упала, по одежде и коже заструился ледяной сквозняк, от которого волосы вставали дыбом. Даже самый приятный юношеский голос не мог развеять всё нарастающий ужас. Идущий впереди тюремщик невольно присел на корточки, обхватив невыносимо ноющие ноги, и задрожал.
— Тьфу! Чушь собачья, запугивание!
— кто-то через силу выдавил из себя храбрость.
— Ах, пусть будет запугивание. А я ведь хотел сказать, почему тебя в последнее время постоянно тянет внизу живота.
— Ю Шу принялся неторопливо вычищать из волос прилипшую солому, вид у него был самый беззаботный.
Тот человек поспешно схватился за живот, пот с него лил градом. В последнее время он и правда чувствовал себя неважно, но, чтобы не терять жалованье, не брал отгул у начальства, надеясь, что само пройдёт. Но по тону юноши выходило, что болезнь эта совсем не простая. А если замешаны духи и демоны — то беда, чем дольше тянуть, тем хуже.
Остальные тюремщики, видя, как резко переменились в лице их товарищи, уже поняли, что юноша не врёт. Они смотрели то на икры старшего, то на живот сослуживца, и чувствовали, как вокруг разливается призрачный холод, пронизывающий до костей. Заключённые в других камерах тоже притихли, как цикады перед зимой, а некоторые из трусливых даже застучали зубами — в пустом коридоре этот звук разносился особенно жутко.
— А ну заткнулись все, мать вашу! Ты! Говори, отчего у меня живот распирает! Если сейчас не объяснишь — убью на месте!
— Глаза тюремщика налились кровью, он пытался яростью прикрыть страх.
— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь — в животе у тебя семь тёмных зародышей. Кому ж ещё распирать, как не тебе? Не начнёшь спешно накапливать добродетель — смерть твоя будет пребезобразна.
— Ю Шу показал руками круглый, раздутый живот, и в голосе его прозвучала насмешка: — Помрёшь, как беременная на восьмом-девятом месяце. Зрелище грандиозное!
Тюремщика от страха чуть душа не покинула. Другие не знали, но он-то сам лучше всех понимал: пять дочерей, которых привела с собой вторая жена, стали его наложницами, он держал их взаперти в подвале для своей утехи. Одна беда — они вечно беременели. Стоило какой-нибудь из дочерей понести, он приказывал жене поить её зельем, изгоняющим плод. И вот теперь он пересчитал — ни много ни мало, ровно семь. А живот у него и вправду в последнее время рос день ото дня: штаны, что он носил полмесяца назад, уже не сходились.
Чем больше он думал, тем сильнее становился страх. Он запустил руку за пояс и сквозь кожу живота нащупал младенческое личико. В тот же миг в паху у него потеплело, и разнёсся едкий запах мочи.
— Святой человек, спасите! Умоляю, укажите мне верный путь!
— Позабыв о стыде, он бросился к дверям камеры и забарабанил лбом, черты лица исказились от глубокого ужаса, слёзы и сопли текли ручьём — вид был самый жалкий.
Ю Шу, разумеется, мог его спасти. Но с какой стати? Он покачал головой и лениво бросил:
— Сам навлёк — сам и расхлёбывай. Терпи.
— Нет, вы точно можете меня спасти! Я сейчас же вас выпущу, только не торопитесь!
— С этими словами тюремщик и впрямь снял с пояса ключи, собираясь выпустить юношу.
Остальные наконец опомнились и поспешно схватили его, но прикоснуться к его животу не решались, поэтому связали поясом и унесли, подхватив за руки и за ноги. С тех пор о порке юноши больше никто и не заикался. У идущего впереди тюремщика ноги по-прежнему невыносимо болели, и, уходя, он бросил на юношу долгий взгляд.
В камере наконец стало тихо. Заключённые, ещё недавно осыпавшие Ю Шу бранью, попрятались в самый дальний от него угол, втянув головы в плечи и повесив носы, словно перепуганные перепёлки. Ю Шу уже собрался лечь обратно в своё соломенное гнездо и вздремнуть, как вдруг сквозняк пронёсся по коридору, задувая одну за другой свечи на пути, и оставил гореть лишь одну — у дверей его камеры.
— Людей нашли?
— Ю Шу мигом перевернулся и сел, глаза его горели как факелы. Обычно, общаясь с малыми духами, он не использовал духовную силу, а потому на сей раз и не подумал её скрывать. Заключённые, и без того перепуганные до полусмерти внезапными чудесами, видя, как он разговаривает сам с собой, словно с нечистью, готовы были лишиться чувств.
Матушки! Да что ж вы творите-то! Такой человек, как вы, и в тюрьму-то зачем сел? Стоило пару слов сказать — и нашлось бы полно желающих вас выручить! Уймитесь, умоляем! Несколько заключённых уже встали на колени и били ему поклоны.
Малый дух привёл в камеру двух новых призраков — мужчину и женщину — и доложил:
— Люди найдены. Я наложил отвод глаз, чтобы ваши слуги благополучно доставили их в зал суда. Эти двое — хозяева тех тел, что нашла управа. Извольте выслушать их рассказ.
Оба призрака были исполнены тяжёлой обидой, но, поскольку умерли недавно, не имели никакой силы, а потому возложили все надежды на новообретённого старшего брата. Старший брат умер в шесть лет, видом был совсем юн, но за плечами имел почти сотню лет практики, да ещё и знал такого необыкновенного человека. Ещё не приблизившись, они почувствовали исходящую от Ю Шу давящую ауру — словно взмыли в небо стаи драконов, разлилась могучая ци, и одно неосторожное движение — и их сметёт этой аурой.
— Садитесь и рассказывайте.
— Ю Шу указал на солому рядом с собой.
Оба призрака, трепеща от страха, уселись и принялись подробно повествовать, за что их убили и как надругались над телами. Дойдя до самого горького, они не сдержались и зарыдали в голос. Едва они заплакали, камера наполнилась ледяным холодом, закружились злые ветры, а свеча над головой Ю Шу бешено заметалась, озаряя камеру то ярким светом, то кромешной тьмой — словно преисподняя явилась наяву.
Не то что заключённые — несколько человек уже лишились чувств, — даже тюремщики, прибежавшие на шум, улепётывали со всех ног и больше не смели войти. Посадили такого грозного духа — так и век укоротить можно. Интересно, знает ли начальник округа о его необыкновенных способностях? Наверняка не знает! Иначе как бы посмел арестовать!
Лицо Ю Шу оставалось спокойным. Выслушав рассказ обоих призраков, он кивнул:
— Убийство должно быть оплачено смертью — таков закон небес. Если хотите отомстить, я могу помочь. Но после мести вам нельзя задерживаться в мире живых — надобно немедленно идти в преисподнюю и перерождаться. Если же обида затуманит ваш разум и вы учините беззаконие — я найду вас и уничтожу, где бы вы ни были: на небе или под землёй.
— Эти слова он произнёс силой духа, и никто из посторонних не услышал ни звука.
Оба призрака часто закивали и в благодарность отвесили земные поклоны.
Едва они ушли, явилась Ван-ши. Канделябры, вделанные в стены, вспыхнули сами собой, озарив камеру, где ещё клубилась нечисть, ярким светом; пронзительные завывания злых ветров разом оборвались, и по коридору медленно вползло тепло, окончательно изгоняя стужу. Заключённые совершенно присмирели, тюремщикам тоже нечего было сказать — они с величайшим почтением и трепетом проводили Ван-ши внутрь.
— Матушка, что ты мне принесла вкусненького?
— Ю Шу бросился к дверям камеры, глаза его сияли. Они были знакомы всего один день, а казалось — прожили вместе полжизни, и «мамой» он называл её без малейшего стеснения. Чувства людей взаимны: Сун-ши, мучимая чувством вины, не смела приближаться к сыну, говорила с ним всегда вежливо и трепетно, и Ю Шу тоже приходилось держать дистанцию. Ван-ши же была совсем иной — она готова была смять сына в объятиях, как тесто, и не знала, как ещё наласкаться.
Она обхватила сына руками, причитая «сердечко моё, кровиночка моя», затем открыла огромную семиярусную коробку с едой и принялась выставлять одно за другим любимые кушанья сына. Взяв палочки и ложку, она кормила его с рук, приговаривая сквозь слёзы: «Сынок мой исхудал, сынок мой горемычный» и тому подобное.
Ю Шу сидел напротив, обхватив колени, и на душе у него было тепло. Он утешил её:
— Матушка, не волнуйтесь, я скоро выйду.
Ван-ши тяжело кивнула, но в глазах её на миг промелькнула тень. Она только что получила срочное письмо от старого господина: он писал, что не станет защищать ни мужа, ни сына и предоставляет старшей ветви семьи погибать своей смертью. Слова были предельно жестоки. Сейчас муж как раз собирался распродавать семейное имущество, чтобы наладить другие связи и вызволить сына, — но удастся ли, неизвестно.
Ю Шу на миг задумался и предупредил:
— Передайте отцу, пусть не хлопочет за меня, а то попадусь на крючок, да ещё и обвинят в «принятии взяток подчинёнными».
— Мы продаём своё собственное имущество, а не выколачиваем из народа.
— Ван-ши открыла рот, чтобы возразить, и тут же выдала себя с головой.
Ю Шу подумал: «Так я и знал»
— и принялся терпеливо внушать Ван-ши, чтобы она ни в коем случае не распродавала имущество и тем более не давала взяток: те двое уже найдены и скоро предстанут перед судом. Ван-ши от слуг вестей ещё не получала и полагала, что те всё ещё бродят по горе Яолин, но, видя, как уверен сын, лишь с сомнением кивнула.
Она ещё не успела вернуться домой, а окружной начальник Чжао уже получил точное известие: те двое действительно нашлись, и к тому же живые. На душе у него отлегло.
На следующий день начальник округа лично вёл допрос подозреваемого и приказал открыть ворота управы, чтобы народ мог слушать.
Ю Шу двое тюремщиков с величайшей осторожностью проводили в зал суда. Увидев, что родители покойных стоят на коленях, они слегка побледнели. Не посмев принуждать этого грозного духа к коленопреклонению, они сделали вид, что забыли об этом, и поспешно удалились.
Начальник округа, видя, что Ю Шу стоит навытяжку, грохнул деревянным молотком:
— Чжао Ю Шу, ты не имеешь учёного звания — почему не встаёшь на колени перед господином начальником? Эй, люди! Научите господина Чжао хорошим манерам!
Главный ловчий Линьаньской управы, доверенное лицо начальника округа, тотчас вышел вперёд и с силой прижал витающего в облаках юношу к земле. Хруст коленей о каменные плиты заставил сжаться зубы. Ю Шу зажмурился, сморщил нос и едва не брызнул слезами. Давненько он не оказывался в таком унизительном положении.
Окружной начальник Чжао сидел ниже начальника округа и наблюдал. Видя, как страдает сын, он чувствовал боль за него. Он поспешно вытащил из-под себя подушку и подложил её под колени сына, осыпая его ласковыми словами и утешениями. Если бы не грозный окрик начальника округа, он непременно опустился бы на колени рядом с сыном.
Народ тоже неодобрительно загудел — всем явно претило, что семья Чжао помогает злодею. Начальник округа не пресекал: дал им поругаться с четверть часа, нагнетая обстановку до предела, и лишь затем велел родственникам покойных подать показания и вещественные доказательства.
Родни со стороны и мужчины, и женщины набралось человек семнадцать-восемнадцать. Кто заходился в громком плаче, кто тихо лил слёзы, кто бил себя в грудь и порывался умереть — зрелище было жалостливое. Не только зрители промокли от слёз — даже начальник округа изобразил сострадание. Вместе с тем ненависть к убийце достигла предела.
Начальник округа забарабанил молотком:
— Чжао Ю Шу, признаёшь ли ты свою вину?
Ю Шу с самого начала и до конца сохранял бесстрастное лицо и ровным голосом ответил:
— Вины не признаю.
— Пока гром не грянет, мужик не перекрестится! Сердце-то у него чёрное!
— Ссылки мало! Его надобно казнить отсечением головы!
— Отец покрывает сына-убийцу — его тоже снять с должности и судить!
Народ наперебой заорал, несколько женщин запустили в зал яйцами и капустными листьями из корзин. Ловчие по бокам и начальник округа на возвышении смотрели на это с великим удовольствием, а вот тюремщики, стоявшие у дверей, закрывали лица руками, не в силах смотреть. Не бросайте! Как бы этот грозный дух не разгневался!
Ю Шу уклонился от яиц и листьев и неторопливо произнёс:
— Улик недостаточно. Вины не признаю.
Начальник округа выложил улики одну за другой и спросил, что он считает неопровержимыми доказательствами.
— Пока я своими глазами не увижу тела, вины не признаю. Эти показания судмедэксперта тоже могут быть подделаны.
— Ю Шу махнул рукой.
Окружной начальник Чжао тотчас выступил вперёд:
— Если не будет доказано, что тела принадлежат Сунь Сицюэ и Фан Шэну, мы отказываемся признавать вину. Я могу подать доклад в столицу и потребовать прислать другого судмедэксперта для осмотра.
— Хоть сто раз проверяйте — результат будет тот же! Люди, принесите тела!
— Начальник округа получил свыше указание во что бы то ни стало пригвоздить отца и сына Чжао. Он взмахнул рукавом, и несколько ловчих поспешно убежали за телами. Народ, обожающий зрелища, не только не испугался, а напротив, повалил ещё плотнее. Лишь двое тюремщиков бросились наутёк, словно за ними гнались призраки.
Накрытые белой тканью тела внесли в зал. Из-за жары от них уже слегка попахивало. Ю Шу владел всеми восемнадцатью искусствами в совершенстве, так что и в осмотре трупов разбирался. Не изменившись в лице, он откинул ткань и внимательно осмотрел тела.
— Какие есть доказательства, что это Сунь Сицюэ и Фан Шэн?
— Лица обоих были изрезаны речными камнями, черт не разобрать — жуть.
Мать покойного тотчас вышла с опознанием. У Сунь Сицюэ за ухом была родинка киноварного цвета, у Фан Шэна на подошве — три чёрные родинки треугольником. Приметы были чрезвычайно характерные.
Ю Шу осмотрел всё по порядку и невольно усмехнулся. Он взял показания судмедэксперта, попросил у отца кисть и, говоря, ставил на бумаге кресты:
— Во-первых, отметины, удостоверяющие личности, нанесены после смерти, а не врождённые. Во-вторых, время смерти — не восемь дней, а один день. Тела раздуты потому, что их сутки продержали в горячей воде. В-третьих, возраст не сходится. Сунь Сицюэ было пятнадцать, Фан Шэну — восемнадцать, а этим телам — одно восемнадцать, другое двадцать. В-четвёртых, род занятий не сходится. Фан Шэн был книжником, никогда не знал физического труда. А у этого мужского тела руки и ноги в сплошных мозолях — это чернорабочий. В-пятых, причина смерти не сходится. Обоих задушили, заткнув рот и нос мягкой тканью, а затем бросили в реку — они не утонули.
Закончив, он швырнул показания судмедэксперта на землю. Народ вытянул шеи — на бумаге сплошные кресты, пёстро, как цветочный луг. Кто-то качал головой, не веря, но находились и те, кто задумчиво опускал глаза.
Были ли эти два тела на самом деле телами Сунь и Фана — знали не только их родные, но и начальник округа со своими подчинёнными. После слов юноши у некоторых уже выступил холодный пот и засосало под ложечкой. Разве не говорили, что Чжао Ю Шу бездарен? Откуда же он разбирается в осмотре трупов точнее самого опытного судмедэксперта?
С одного взгляда определил возраст, личность, причину и время смерти — высоко, поистине высоко! Начальник округа вынужден был признать это в душе, но твёрдо решил отправить юношу на тот свет. Он поднял молоток, собираясь ударить, как вдруг юноша под сводами зала заговорил снова:
— И вот ещё что странно. Прошлой ночью мне во сне явились мужчина и женщина и сказали, что погибли безвинно, и просили за них заступиться. Женщину звали Мяо Лин, мужчину — Го Да. Они были родом из Цзясина, бежали в Линьаньскую управу от бедствий. Едва вошли в город, как их схватили несколько ловчих, задушили шёлком, накололи родинки за ушами и на подошвах, бросили в бочку с горячей водой и продержали сутки. На рассвете вынули, изрезали лица и отвезли вниз по реке Луаньшуй, где и бросили на берегу.
Народ, заслушавшись такой небывальщиной, разинул рты, все вытянули шеи и встали на цыпочки, жадно ожидая продолжения.
В глазах начальника округа мелькнуло беспокойство, а стоявший внизу главный ловчий уже обливался потом. Чжао Ю Шу просидел в камере день и ночь — откуда ему это знать?! Да и действовали они в величайшей тайне. Неужели, неужели и впрямь безвинные духи явились ему во сне?
Ю Шу хотел продолжить, но начальник округа уже поднял молоток, собираясь прервать его. Однако молоток опустился на стол, будто на вату, — ни звука. Не поверив, он ударил ещё несколько раз, и лишь тогда на лице его проступил ужас. Хриплым голосом он закричал:
— Замолчи! Замолчи, замолчи, замолчи! Не смей смущать народ россказнями в зале суда!
— С какой стати не давать ему говорить? Это же суд! Ежели есть обстоятельства — их надобно выкладывать!
— Народ не унимался, со всех сторон послышалась поддержка. В те времена большинство людей свято верило в духов и нечисть, а потому вовсе не считали слова юноши вздором, напротив — изменили о нём мнение и прониклись сочувствием.
Если бы Ю Шу просто потребовал заменить судмедэксперта, и, учитывая связи семьи Чжао, можно было бы гарантировать беспристрастность проверки, народ всё равно поверил бы в собственные домыслы: что семья Чжао прикрывает небо ладонью и подкупила чиновников. Эту грязь не смыть ничем. Но призвать духов — совсем другое дело: нет свидетельства сильнее, чем слова самих безвинно убиенных.
Под гомон начальника округа и толпы Ю Шу неторопливо продолжил:
— Выбросив тела, главный ловчий встал и вздохнул: «Не вините нас за жестокость, вините свою невезучесть. Господин начальник как раз искал подходящих людей, а вы сами под пулю попались. Вернусь — сожгу за вас бумажные деньги». С этими словами они быстро ушли, подкупили бродягу, чтобы тот «обнаружил» тела, и подняли шум. Главный ловчий также заключил договор с семьями Сунь и Фан: даже если рост и телосложение не сойдутся, они должны опознать тела, а по завершении каждая семья получит сто лянов серебра. Оказывается, Сунь Сицюэ и Фан Шэн вовсе не умерли — по их указке они спрятались на горе Яолин. Они собирались убить этих двоих, чтобы закрепить за мной обвинение в убийстве, но те попрятались так хитро, что найти их никак не удавалось. Вот и подыскали двух козлов отпущения.
Ю Шу на миг умолк. Окружной начальник Чжао поспешно поднёс ему чашку с чаем, заботливо напоив сына. Смочив губы, Ю Шу продолжил:
— Всё это на самом деле очень просто. В тот день свидание Сунь Сицюэ и Фан Шэна было подстроено: кто-то намеренно завёл меня туда, чтобы они, завязав со мной драку, прыгнули в реку и притворились мёртвыми. Затем их матери выступили с обвинением, а начальник округа сделал вид, что улики подтверждают вину. Один хотел выманить деньги, другой — урвать власть. Как говорится, небесная сеть хоть и редка, да не пропускает никого. Вы считали, что всё сделали чисто и безупречно, но от духов не утаишься. Те, кого вы убили безвинно, смотрят на вас.
Едва он договорил, по залу суда без всякой причины пронёсся ледяной ветер. Белая ткань, накрывавшая тела, взметнулась, обнажив разложившиеся лица покойников. Вдруг лица эти повернулись в сторону главного ловчего, а закрытые было глаза разом распахнулись, явив налитые кровью, полные ненависти зрачки. У главного ловчего подкосились ноги, и он рухнул на колени. Бил поклоны и, захлёбываясь слезами, кричал:
— Не я виноват! Всё начальник округа приказал! У обиды есть виновник, у долга — должник! Ежели хотите мстить — к нему и ступайте!
— Ме-мертвец явил себя! Мертвеца и впрямь убил главный ловчий! Сам признался!
— завопил кто-то из толпы, и все разом пришли в неописуемое волнение.
Начальник округа, шатаясь, поднялся, собираясь бежать, но новый порыв ледяного ветра внезапно обрушился на него и сдул с головы едва надетую чиновничью шапку.
Смысл был ясен без слов: в зале суда и впрямь витают безвинные души, и они взывают о справедливости. Не только начальник округа окаменел на месте, душа его разлетелась в клочья, — даже народ снаружи застыл, не в силах вымолвить ни слова. Не нужно было никаких улик — все поверили словам юноши. Он никого не убивал, всё это — обман!
Лишь тогда Ю Шу неторопливо поднялся и, сложив руки в поклоне, произнёс:
— Прошу господина начальника очной ставки с этим ловчим, дабы вернуть мне доброе имя, а заодно и доказать вашу собственную невиновность.
Окружной начальник Чжао тоже встал, встряхнув рукавами, и гневно произнёс:
— Всё, что произошло в этом зале, я непременно подробно изложу в докладе и подам государю. Души безвинно убиенных не успокоились, небесный закон поруган — это дело надобно передать другим чиновникам для тщательного расследования! Уважаемые коллеги, прошу вас выступить свидетелями, дабы дать отчёт душам покойных.
Все, кто находился в зале, были людьми начальника округа и прежде, конечно, и не подумали бы слушать окружного начальника Чжао. Но теперь, когда над головой кружили и завывали безвинные души, отказать было никак нельзя — иначе навлечёшь на себя их гнев. Да и говорить надобно было без утайки, всё как есть. Они поспешно поднялись, сложили руки в поклонах и рассыпались в согласии, а лбы и спины у них давно промокли от пота.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…