Глава 35
(34) Сорок тысяч
Чтобы устроить Ю Шу, Цзи Чанъе приложил немало усилий. Сначала он стёр все следы того, что Ю Шу — законный наследник рода Ван, так что даже если бы посторонние о чём-то догадались, доказательств они бы не нашли. Затем он купил ему учёную степень и дом. Он рассудил, что с умом и сообразительностью Ю Шу через несколько лет тот непременно сдаст экзамены и выбьется в люди. Но вот его характер — неразговорчивый, нелюдимый, только и думает что о еде — в чиновничьей среде ему будет трудновато. Впрочем, к тому времени его собственная основа уже будет крепка, и он сможет подыскать ему спокойную должность.
То он тревожился, что Ю Шу кто-нибудь обидит, то переживал, что тот не сумеет о себе позаботиться. Цзи Чанъе думал-гадал и в конце концов из своих сбережений приобрёл для Ю Шу несколько лавок, а потом, опасаясь, что тот не сумеет вести дела, скупил впрок земли и поля. Так что, чем бы Ю Шу ни занимался в столице, он в любом случае будет сыт и одет — можно считать, что он встал на верный путь.
Думал он так, а на душе всё равно было неспокойно. Особенно задело его за живое то, что Ю Шу в тот же день закупил всю мебель и утварь для нового дома и ждал лишь, когда можно будет перевезти туда госпожу Сун с домочадцами. Когда юноша слишком сильно льнул к нему — он тревожился; когда юноша пытался уйти от него — тревожился ещё сильнее. Что же это за чувство такое?
Цзи Чанъе мучился. Ему казалось, что разбираться с делами Ю Шу в тысячу раз труднее, чем с государственными. Близко — нельзя, далеко — сердце ноет. Куда его ни определи, всё не так.
На душе у него было скверно, и видеть беззаботную мордашку юноши он не желал. Под предлогом подготовки к экзаменам он отыскал сотню с лишним книг и велел прочитать их и понять за три дня.
Ю Шу как раз собрался выйти за пирожными, но едва переступил порог, как А-да и А-эр, схватив его за шиворот, водворили обратно в кабинет, усадили за заваленный книгами стол и насмешливо бросили:
— Сиди смирно. Прочитал одну — откладывай в сторону. Вечером хозяин придёт проверять.
— Тогда сходите мне за мясными пирожными с тушёной капустой из лавки Фуцзи. Три медяка за коробку, купите десять. Вот серебро.
Ю Шу снял с пояса кошель и швырнул им.
— Поживее! Хозяин лавки делает всего двадцать коробок в день, опоздаете — не достанете.
— Ну ты и обжора! Он делает двадцать коробок, а ты половину забираешь. И куда в тебя столько лезет? За столом ведь тоже миску за миской уминаешь! Глянь на себя — тощий, всё в собачий живот уходит! Как хозяин может оставить тебя одного и не волноваться? Недаром он тебе и дом купил, и лавки, и земли — того гляди, всю столицу для тебя скупит.
В голосе А-да слышалась зависть.
Всё-таки Ю Шу с детства вырос на руках у хозяина, не чета им. Уезжая, тот обо всём позаботился — родной отец и то столько бы не сделал. Ах да, он сказал не то. Разве можно назвать отцом того, кто породил Ю Шу? Тот хуже скотины! Ещё наложниц набрать да наследников наплодить! С таким воспитанием, как в доме Ванов, хоть сотню роди — всё одно брак выйдет, одни перекосы.
А-да и А-эр, вздыхая, ушли. Едва выйдя за ворота, они увидели, как управляющий дома Ван пристаёт к привратнику, твердя, что должен собственноручно вручить старшему молодому господину письмо.
— Какой ещё старший господин? Кто это у вас старший господин?
— усмехнулся А-да.
— Господин, окажите милость! Наш старый господин только что отошёл в мир иной, второй молодой господин тоже скоропостижно скончался от болезни. Старый господин и старая госпожа от горя слёгли в постель, в доме не осталось никого, кто бы вёл дела. Остаётся лишь просить старшего молодого господина вернуться и взять управление на себя. Старший молодой господин — законный наследник нашего рода Ванов, ему и надлежит возглавить дом.
Управляющий то и дело кланялся, лицо его было исполнено скорби.
А-да и А-эр переглянулись, в глазах у обоих мелькнуло удивление. Они выхватили траурное извещение, быстро прочли — и вдруг захлопали в ладоши:
— Отлично! Поделом им! Это возмездие!
Эту фразу управляющий Ван слышал сегодня уже не раз. Люди говорили, что отец и сын из дома Ван умерли один за другим в течение часа — это небесная кара, ибо слишком много зла они сотворили, не положено им умереть своей смертью. Наслушавшись такого, управляющий Ван предался размышлениям. О злодеяниях Вана Сянцяня и Ван Тянью он знал немало, а потому верил в карму и круговорот возмездия даже сильнее посторонних. Раньше он вёл себя дерзко, а теперь и головы поднять не смел, униженно проговорил:
— Старый господин уже понёс небесную кару, сполна искупил свою вину. Старший молодой господин — всё же его родная кровь. Пусть хоть вернётся, взглянет на него в последний раз, почтит сыновний долг.
— Какой там сыновний долг! Вон отсюда!
— в ярости заорали А-да и А-эр, разорвали извещение в клочья и прогнали управляющего.
Тот ничего не мог поделать и вернулся с докладом.
За каких-то полдня старый господин Ван сгорбился, иссох от горя, лицо его, словно высушенная кожура, готово было треснуть. Выслушав доклад, он призадумался и в конце концов решил отправиться сам. Раз уж роду Ванов грозит угасание, какая уж тут гордость.
Ю Шу так и не дождался мясных пирожных — вместо них явились две сморщенные, как вяленая хурма, физиономии. Одна, обращённая к нему, размазывала слёзы, другая напускала на себя важный вид. За окном кабинета, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту, под палящим солнцем стояла на коленях наложница Линь — «каялась».
— Зачем вы заставляете её стоять передо мной на коленях? Больше всех она виновата перед моей матерью. Человека я пока оставлю. Когда мать вернётся, пусть она отстоит на коленях сорок девять дней — и дело с концом.
Ю Шу, не отрываясь от книги, неторопливо заговорил.
Читал он совсем не так, как другие. Иной, получив книгу, непременно прочтёт её внимательно, не раз и не два, заучит наизусть, выпишет на бумагу все сомнения и прозрения и пойдёт за разъяснениями к наставнику. Ю Шу же не читал, не заучивал, не делал заметок — брал книгу, быстро пролистывал и, не пройдя и нескольких вдохов, откладывал, берясь за следующую.
Для того, кто не знал подоплёки, это было вовсе не чтение, а так — от жары книгой обмахивается! Старый господин, видя такое разгильдяйство, аж кипел, но выговаривать не смел — лицо его становилось всё мрачнее.
Старая госпожа не лезла в то, как внук учится, — для неё главным было забрать его домой, и тогда всё уладится. Едва войдя, она заголосила: «Мой бедный внучек, моё сердечко!»
— словно и впрямь души в нём не чаяла. Видя, что Ю Шу и бровью не ведёт, она приуныла, но, услышав его слова, поспешила заверить:
— Ладно! Она и так нарушила семь статей развода, к тому же она доморощенная рабыня из рода Ванов, происхождения подлого — где уж ей сидеть в законных жёнах. Я уже составила от твоего имени разводную. Теперь она — преступная жена рода Ван, вольна ты с ней делать что хочешь.
Сначала выгнали его мать, теперь выгоняют Линь-ши — будто все беды от женщин. Ах, дом Ван, дом Ван! Как же тебе не пасть? Ю Шу незаметно покачал головой, скользнул взглядом по столу — задание хозяина было выполнено — и разложил два листа бумаги.
Старый господин видел, как он расстилает бумагу, достаёт тушь и начинает растирать её — медленно-медленно, — и ни слова о том, вернётся ли домой. На душе у старика стало неспокойно.
— Знай: тогда не мы тебя бросили — это твоя кормилица со служанкой тайком тебя унесли. Не случись этого, ты и сейчас был бы законным наследником рода Ван. А что до твоей судьбы — это Линь-ши подкупила даоса, чтобы тот распускал слухи. Отец твой по глупости поверил... Словом, всё это насмешка судьбы. Ты мог бы спокойно расти дома, и не пришлось бы тебе хлебнуть столько горя. Теперь всё хорошо — ты вернулся, и мы сможем хоть как-то загладить свою вину. К тому же подумай и о матери: она — отвергнутая жена, ей не место в родовых могилах, останется она бесприютным духом...
Старый господин взывал к чувствам, разъяснял резоны, сулил выгоду, а всю вину сваливал на чужие головы — точь-в-точь как старая госпожа Ван.
С такими родителями как могли вырасти дети, наделённые и добродетелью, и талантом?
Ю Шу всё больше презирал род Ван. Взяв по писчей кисти в каждую руку, он стремительно застрочил по бумаге, на ходу говоря:
— Не умри Ван Тянью и Ван Сянцянь — вы бы и не подумали меня признавать. А если я вернусь с вами, кем я стану? Посмешищем?
Левой рукой он писал политическое эссе, правой — парную оду, оба жанра обязательны на экзаменах. Но самое поразительное — почерки у него выходили совершенно разные! Эссе — изящнейшим каллиграфическим стилем «цветок заколки», ода — размашистым скорописным стилем Янь Чжэньцина, что взлетает, словно феникс, и вьётся, словно дракон. Увидь это кто-нибудь посторонний — челюсть бы отвисла.
Не то что старый господин Ван остолбенел от изумления, даже невежественная старая госпожа позабыла о слезах и уставилась на юношу вытаращенными глазами.
А Ю Шу, как ни в чём не бывало, продолжал:
— Я вам растолкую. По чувству: я перед родом Ван ничем не обязан. С малых лет я не съел ни зернышка вашего риса, не надел ни одной вашей одежды, даже имя себе сам придумал. С какой стати мне поддерживать честь дома Ван? По закону: есть ли моё имя в родословной Ванов? Есть ли там имя моей матери? Пусть Ван Сянцянь дал мне половину крови, но по закону между нами нет никакой связи. Хоть небо на уши надень — бесполезно. Я не признаю — и никто ничего мне не сделает, и сыновней почтительностью меня не прижмёшь. Что до моей матери — она не пойдёт ни в родовые могилы Ванов, ни в могилы рода Сун. Она может лежать рядом со мной. Я непременно возвышу свой род, и тогда моя могила станет родовой для моих потомков. Чего бояться, что душе негде будет пристанище найти?
Он делал три дела сразу, но рука его ничуть не замедлялась. Не успела речь закончиться, как половина эссе и половина оды были готовы — и каким слогом! Блестящим, цветистым! Старый господин Ван в душе только диву давался.
Если поначалу он ехал скрепя сердце, то теперь, видя столь блистательного юношу, горел одним лишь жарким желанием. Знал бы он, что дитя, рождённое Сун-ши, окажется таким гением, ни за что не дал бы сыну бросить жену и ребёнка! Перебери всех талантов Поднебесной — кто ещё сможет левой рукой писать эссе, правой — оду, да при этом ещё и отругиваться? Кто напишет эссе столь пронзительное, что пробуждает глухих, и оду столь изящную и утончённую? У этого мальчика одна голова стоит семнадцати чужих! Что Ван Тянью против него!
Вынеси эти два сочинения на люди — и нынешние великие учёные мужи устыдятся собственного ничтожества. А ведь автору всего пятнадцать-шестнадцать лет! Дай ему ещё несколько лет — и что же будет? Старый господин дрожал всем телом от волнения, уже осознав: надежда возродить род Ван — в этом внуке. Захочет он — и прославит семейное имя, дослужится до высочайших чинов.
Но стоило ему увидеть решительный отказ юноши, как весь жар мигом остыл. О, эта горечь! Только теперь он понял, каково это — жалеть до посинения.
Подобрали кунжутное семечко и потеряли арбуз, приняли рыбью чешую за жемчуг! Линь-ши и Ван Тянью, как же вы погубили мой род Ван! Когда подоспевшие А-да и А-эр вышвырнули его за ворота усадьбы, старый господин Ван, потеряв всякое достоинство, рухнул на колени у входа и зарыдал в голос.
Старая госпожа хотела подойти утешить, но он огрел её посохом по подколенному сгибу и заорал:
— Глупая баба! Не подложи ты Линь-ши в опочивальню сына, не заморочь она ему голову — моего славного внука ни за что не украли бы эти два холопа! А ты ещё день и ночь нахваливала Ван Тянью за редкий талант! Да знаешь ли ты вообще, как пишутся эти четыре иероглифа — «редкий талант»?! Бедный мой внучек, вы, дуры, загубили ему пятнадцать-шестнадцать лет! Согласись он вернуться домой — я готов отдать десять лет жизни! О небеса! Я отдам десять лет жизни, слышите?!
Кричал старый господин и для того, чтобы Ю Шу услышал, но не ожидал, что сзади раздастся ледяной, полный насмешки голос:
— Такой талант, как у Ю Шу, — ни до него, ни после такого не было и не будет, раз в пятьсот лет рождается. Вы готовы отдать лишь десять лет — видно, по судьбе вам и положено иметь таких потомков, как Ван Сянцянь и Ван Тянью.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…