Глава 26
(25) Сорок тысяч
В ушах не хватало лёгкого и протяжного дыхания Ю Шу, и Цзи Чанъе ворочался с боку на бок полночи, так и не сомкнув глаз. Наутро под глазами у него залегли тёмные круги. Ю Шу же в одиночку занимал огромную кровать, раскинув руки и ноги как вздумается, и, разумеется, спал крепко и сладко — белая кожа отливала здоровым румянцем, вид был свежий и бодрый.
— Хорошо спалось?
— словно невзначай спросил Цзи Чанъе.
— Очень хорошо, кровать большая, можно кататься во все стороны, — Ю Шу, кивая, запихивал в рот грибные пельмени.
Цзи Чанъе хмыкнул, и без того мрачное лицо сделалось ещё непригляднее. Он осторожно поинтересовался:
— Раз спится хорошо, значит, и впредь будешь спать один. Привыкнешь?
Ю Шу заколебался и промямлил:
— Пока новизна не прошла, вроде и ничего. А через несколько дней, когда свежесть уляжется, я точно не привыкну. Можно мне время от времени возвращаться и составлять вам компанию?
«А ну как эта драконья ци рассеется, а господин не позволит ему забираться в постель — что тогда делать? Потому нельзя говорить наотрез, надо оставить себе лазейку».
Мрачность на лице Цзи Чанъе слегка разгладилась, сведённые брови распустились, уголки губ приподнялись в намёке на улыбку:
— А я уж думал, ты разыгрался на воле и давно забросил меня за девять небес.
— Господина я не забуду, — Ю Шу проглотил еду и серьёзно кивнул. Спасительную милость, само собой, не забудешь до самой смерти.
Цзи Чанъе только тогда остался доволен. Он постучал палочками по лбу мальчика и со смехом сказал:
— Значит, не зря я тебя растил, есть у тебя совесть. Ладно, давай ешь скорее.
Духота, копившаяся всю ночь, наконец рассеялась без остатка. Он то и дело подкладывал юноше еду, да и сам прихлебнул лишних две миски каши.
Едва закончили завтрак, как за стенами двора раздались звуки гонгов и барабанов вперемешку с шумной толпой — казалось, в храм Бодхи разом хлынуло множество народу. Цзи Чанъе как раз вытирал Ю Шу рот платком. Услышав суматоху, он чуть нахмурился и распорядился:
— Уж не наставник ли Сюаньмин проводит службу? А-да, А-эр, ступайте поглядите, что там.
Те отправились с поручением и вскоре вернулись с точными вестями:
— Доложу, господин: точно, на восточном дворе идёт служба. Прибыли Ван Сянцянь и старый господин Ван, а от наложницы Сяо, из усадьбы наследного принца, от герцога Вэйго, из усадьбы Линь, из усадьбы Фан…
— все прислали людей поглядеть.
Глаза Ю Шу заблестели. Он украдкой потянул господина за полу одежды, безмолвно выражая желание пойти посмотреть на представление. Трое духов-мальцов стояли за воротами двора и махали ему, на мордочках — нетерпение.
Стоило Цзи Чанъе оказаться рядом с юношей, как мысль о том, чтобы держаться от него подальше, сама собой вылетала из головы. Десять лет подряд заботиться о человеке — эта привязанность давно стала частью его самого. Пусть в душе он всё понимал ясно, но когда доходило до решительного разрыва, рука не поднималась. Просто сейчас он ещё не ощутил той пронзительной боли, когда от себя отрывают часть самого себя.
По привычке он взял юношу за запястье и со смехом сказал:
— Пойдём, и мы поглядим на шум.
Переступив порог двора и увидев снующих взад-вперёд монахов, отбивающих по деревянным рыбам, он покачал головой и вздохнул:
— Ван Тянью не стоит того, чтобы его спасать. Наставник Сюаньмин непременно пожалеет.
Ю Шу потряс его за руку и спросил:
— Господин, вы что-то знаете?
Он и сам предполагал, что наставник Сюаньмин пожалеет, и очень сильно.
— Будда не велит говорить, — Цзи Чанъе прижал указательный палец к мягким губам юноши, улыбка вышла таинственной.
Ю Шу надул губы — со стороны казалось, будто он целует этот палец. Цзи Чанъе мгновенно отдёрнул руку, спрятал в рукав и принялся тереть пальцы, словно гася невидимое пламя, вспыхнувшее на коже.
Они подошли к залу Великого Мудреца и увидели Ван Тянью: тот, облачённый в монашескую рясу, сидел со скрещёнными ногами на пурпурно-медном лотосовом троне, а на оголённой коже алыми письменами были исписаны санскритские заклинания. Он словно бы нервничал — крутил задом, ёрзал, а налитыми кровью глазами шарил по толпе. Всякий, на кого падал его взгляд, чувствовал, будто по телу ползёт липкая, ледяная змея, и волоски вставали дыбом.
— И впрямь одержим, верно? Господин Ван обычно не таков, — кто-то пробормотал, и тотчас послышалось множество согласных возгласов.
Семья Ван, услышав эти слова, осталась весьма довольна. Раз уж даже наставник Сюаньмин сказал, что их Тянью одержим бесом, значит, прежний проступок — приставание к цзюньчжу Аньхуа — можно списать со счетов, а дочкину свадьбу уберечь.
Приближённые из усадьбы наследного принца поначалу не верили, но, пристально поглядев, тоже перепугались: дескать, вид у него и впрямь на все сто одержимый. Цзюньчжу Аньхуа тоже не мешало бы пригласить монахов почитать сутры несколько дней. Мысль же преследовать виновного как-то сама собой остыла.
Наставник Сюаньмин и прочие монахи расселись вокруг лотосового трона, перед каждым — по деревянной рыбе. Солнце поднялось высоко, лучи заливали всё вокруг, и Ван Тянью в центре алтаря постепенно затих. Тогда наставник Сюаньмин открыл глаза и, отбивая по деревянной рыбе, начал читать сутры.
После первого отрывка к нему мало-помалу присоединились остальные монахи. Певучие буддийские песнопения разнеслись над храмом, прочищая слух и наполняя души благоговением. Собравшиеся поглазеть поспешно опустились на колени где попало — кто закрыл глаза и молился, кто бормотал заклинания, всем сердцем веря, что под сиянием безбрежной буддийской мудрости Ван Тянью непременно обретёт рассудок.
Но все ошиблись. Ван Тянью не только не вернул разум, но, напротив, от бесконечных песнопений пришёл в ярость. Он зачастил ёрзать, вытянул скрещённые ноги, свесил их с края трона, обеими руками яростно стирал с кожи санскритские письмена — вид крайне нетерпеливый.
Ю Шу с господином сидели в самом дальнем углу, наблюдая. Трое духов-мальцов, боясь Цзи Чанъе, держались поодаль.
— Буддийская мудрость уже не в силах его спасти, — Цзи Чанъе покачал головой и холодно усмехнулся, затем снова обратил взгляд на юношу рядом, и в голосе его зазвучали нежность и гордость: — Мой Ю Шу — самый послушный. Семья Ван ещё горько пожалеет.
— Мне их сожалений не надо, мне господина достаточно, — Ю Шу кстати подольстился.
Не будь обстановка неподходящей, Цзи Чанъе и впрямь рассмеялся бы вслух. Таких сладких речей он давно не слышал и на миг ощутил бесконечное послевкусие.
Они вдвоём прятались в углу и перешёптывались, а на алтаре тем временем стряслась беда. Глаза Ван Тянью наливались кровью всё сильнее, лицо чернело. Стерев с себя письмена, он вскочил и принялся топотать ногами и браниться:
— Отпустите меня, псы! Как вы смели меня запереть! Отец, руби этих лысых, всех руби!
Оказалось, чтобы он не впал в безумие во время службы, Сюаньмин велел приковать ему к лодыжкам две железные цепи, связав их с основанием трона. Теперь он мог двигаться лишь в пределах пяди — словно раненый зверь в клетке.
Ван Сянцянь, смущённый дерзкими речами сына, то и дело кланялся и извинялся перед народом. Монахи же оставались безучастны и продолжали читать сутры.
— Ну и бес силён — даже «Сутра укрощения демонов» его не берёт!
— вздохнул кто-то.
— Да уж. Лет двадцать назад я своими глазами видел, как наставник Сюаньмин изгонял беса из старшей принцессы. Говорят, то был даже демонический князь, да и тот уступал этому, что прицепился к господину Вану. Тогда сутры читали всего с четверть часа, и демонический князь рассеялся синим дымом, — кто-то вполголоса поддакнул.
— А как он, по-вашему, эту тварь на себя накликал?
— Кто ж его знает. Боюсь только, как бы наставник Сюаньмин с ним не сладил, а нам бы не досталось.
От таких разговоров народ струхнул, заоглядывался, подыскивая лазейку, чтобы улизнуть. В эту самую минуту наставник Сюаньмин открыл глаза, подошёл к лотосовому трону, приставил пурпурно-золотой посох ко лбу Ван Тянью и принялся тихо начитывать заклинание. Этот посох — сокровище, хранящее храм, он способен истребить любую нечисть и бесов в поднебесной, и все его прежние владельцы были монахами, достигшими высокого просветления. Однако, если перебрать прошлое, никто и никогда не пускал его в ход при изгнании бесов — слишком велика его мощь, и слишком вредит она небесной гармонии.
Оттого в народе и ходила молва — перед пурпурно-золотым посохом сам царь преисподней уступает дорогу.
Но сейчас Ван Тянью, к которому приставили посох, не только не затрясся от страха и не вернул рассудок, но сделался ещё неистовее. Он оттолкнул наставника Сюаньмина и заорал:
— Старый лысый, катись отсюда! Любишь сутры читать? Ладно, пусть послушники мне читают — чем младше да нежнее, тем лучше. Их чтение мне всего милее, десять дней — и то не надоест. Да, а где мой любимый послушник? Живо его сюда! Чанфу, Чанфу, ступай принеси его, он у меня под кроватью, льдом примораживается.
Чанфу был слугой Ван Тянью и тоже прятался в толпе. Услышав эти слова, он рухнул на землю без сил и завопил сквозь слёзы:
— Господин, вы в беспамятстве! Какой ещё послушник?
Зеваки решили, что Ван Тянью бредит, повредившись умом. Но наставник Сюаньмин и прочие монахи разом прекратили чтение и уставились на него в ужасе и неверии.
— Ты сейчас сказал «послушник». Какой послушник?
— голос наставника Сюаньмина чуть дрогнул. Ученики, сидевшие вокруг алтаря, один за другим поднялись, лица их сделались жуткими.
Цзи Чанъе, прятавшийся за людьми, покачал головой и протяжно вздохнул:
— Вчера наставник просил меня разыскать его пропавшего ученика. Выходит, тот уже принял смерть от руки злодея.
На лице его было сострадание, но на самом деле, едва Сюаньмин раскрыл рот, он уже догадался, какова участь послушника и кто виновник. Однако, чтобы до конца свалить Ван Сянцяня, он держал язык за зубами. Ради безопасности Ю Шу и ради того, чтобы сломать равновесие сил, он постоянно держал людей при усадьбе Ван и, разумеется, знал нрав и каждый шаг этой семьи. Сейчас ход событий несколько отличался от его первоначального плана, но эффект вышел даже лучше.
Ю Шу тоже был в курсе дела. Он не удержался и обернулся, глядя на послушника.
Послушник подплыл к наставнику Сюаньмину, без конца взывая «наставник!», и из глаз его при этом текли две кровавые слезы. Но из всех собравшихся эту горестную картину видел один лишь юноша.
Наставник Сюаньмин всё ещё допрашивал Ван Тянью, но в ответ получил лишь безжалостную насмешку:
— Послушник — это твой любимый ученик Мяочэнь! Я в первый же день как пришёл, так и распробовал его вкус. Не зря он твой последний принятый ученик — и впрямь выращен нежным да гладким, а во рту от него и сандалом, и молоком отдаёт, сладость такая… Ха-ха-ха-ха…
Ван Тянью вскинул руки и захохотал нагло. Семья же Ван побелела, как мертвецы. Ван Сянцянь чуть махнул рукой, и несколько стражников, протиснувшись сквозь толпу, шмыгнули к восточному боковому двору — проверить, что там. К счастью, наставник Сюаньмин быстро опомнился и рявкнул:
— Всем стоять на месте, не двигаться! Особенно семье господина Вана!
Глаза его полыхали огнём, лицо посерело — видно было, что он на грани срыва.
Вскоре несколько десятков монахов-бойцов плотным кольцом окружили семейство Ван, а ещё несколько монахов стремительно побежали к заднему двору.
На площадке не осталось ни звука, кроме пронзительного хохота Ван Тянью. Монахи храма Бодхи мало-помалу сбились в кучу, в упор глядя на людей Вана, — обстановка накалилась до предела, вот-вот вспыхнет. Цзи Чанъе же был совершенно невозмутим. Он притянул юношу в объятия, прижал покрепче и успокаивающе похлопал его по спине.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…