Глава 6. Восточный край
Утро полоснуло как лезвие.
Не мягко. Не постепенно. Солнце перевалило через восточный гребень долины и ударило сквозь просвет между холмами с прямотой, не оставлявшей места полутонам. Только что всё было серым — и вот уже поселение залил жёсткий, белый, беспощадный свет, высвечивая каждую поверхность с клинической точностью медицинского осмотра.
Я уже был на ногах.
Поспать удалось часа два. Может, три. Разница была чисто умозрительной: моё тело давно научилось работать на обрывках сна, сшивая их, точно заплатки на рваной одежде, — никогда не до целого, но достаточно, чтобы не рухнуть окончательно. Корвус вбил это в меня так же, как вбивал всё остальное: повторением, необходимостью, медленным стиранием грани между неудобством и нормой, пока они не слились воедино.
Вокруг просыпалось поселение. Звуки шли чётко и последовательно: скрип конструкций, оседавших от перепада температур, гул ещё сонных голосов, звяканье расставляемой кухонной утвари, плеск льющейся воды. Каждый звук — крупица данных. Каждая крупица данных — подтверждение: мир пережил ещё одну ночь и с неохотой дозволял начаться новому дню.
Первым делом я проведал Лиру.
Не из участия. Участие — непозволительная роскошь, я же просто проверял вложения. Десять таблеток за безопасный проход: ценность сделки зависела от того, сработают ли таблетки, а это зависело от реакции инфекции, которая, в свою очередь, зависела от сотни биологических переменных, мне неподвластных и не до конца понятных.
Так я себе говорил.
Правда была проще, и смотреть ей в глаза я отказывался.
Внутри грузового контейнера, служившего поселению лазаретом, стоял полумрак, а в воздухе всё ещё висел тот приторно-гнилостный дух болезни, но за ночь что-то переменилось. Сам оттенок запаха стал другим. Меньше тлена. Больше пота. Запах тела, которое борется и, возможно, начинает побеждать.
Харлан сидел у койки Лиры. Он так и не сдвинулся с места. Его поза — ссутуленная спина, локти на коленях, сцепленные перед лицом пальцы — говорила о том, что он провёл так всю ночь, следя за дыханием дочери с отчаянным вниманием человека, считающего каждый вдох за победу.
Когда я вошёл, он поднял голову.
— Жар спал час назад, — произнёс он. Голос был сорванным. Выскобленным дочиста — ничего, кроме сути.
— Она попила воды. Почти целую кружку. Впервые за четыре дня её не вырвало.
Я кивнул.
— Та девушка... твоя спутница... проведала её на рассвете. Снова промыла рану. Сменила повязку. Сказала, краснота спадает. Сказала, это хороший знак.
— Так и есть, — ответил я, потому что Вел сказала бы именно так, и это было правдой.
Харлан посмотрел на меня. Оценка в его взгляде отличалась от вчерашней. Вчера он примеривался к чужаку. Сегодня он мерил нечто другое — то, что я узнал, поскольку уже видел на лицах людей, получивших нежданную помощь и пытавшихся уложить её в картину мира, где для щедрости не имелось места.
— Я держу эти ворота три года, — проговорил он.
— За это время через них прошло, может, сотни две путников. Торговцы, беженцы, разведчики, бродяги. Все, кого рождает дорога. И за три года ни один из них не предложил лекарства за проход. Ни один.
— Нам нужен был проход. Тебе — лекарства. Обычный обмен.
— Нет, — Харлан медленно покачал головой.
— Обмен — это когда обе стороны получают поровну. Ты отдал антибиотики — невосполнимые антибиотики — за два дня сопровождения через долину, которую мог бы пройти и сам. Ты переплатил. Огромную цену. И знал, что переплачиваешь, когда шёл на сделку.
Я промолчал.
— Так что либо ты дурак, — продолжил Харлан, — а ты явно не дурак. Либо ведёшь какую-то долгую игру, которой я не вижу. Либо...
— он помолчал.
— Либо ты отдал мне эти таблетки, потому что моя дочь умирала, а ты мог это остановить.
Повисшая между нами тишина была тяжёлой. Наполненной подтекстами, которые ни один из нас не желал озвучивать, ведь слова потребовали бы признать о себе то, в чём проще было не копаться.
— Мы выходим через час, — сказал я.
— Твоё сопровождение — сколько человек?
Харлан принял уход от темы. Он был из тех людей, кто достаточно проницателен, чтобы видеть, от чего ты уклоняешься, и достаточно практичен, чтобы не тыкать тебя в это носом.
— Трое, — ответил он.
— Мои лучшие. Они доведут вас до восточного края долины. Дальше — открытая дорога на Пепельную Мету. Два дня пути, может меньше, если поднажмёте.
— Что там, между краем долины и Пепельной Метой?
— Равнины. Сельскохозяйственные руины — древние там возделывали землю, огромные угодья, тысячи акров. От инфраструктуры почти ничего не осталось, но местность открытая. Обзор хороший. Мест для засад мало. Безопаснее, чем в долине.
— А сама Пепельная Мета?
Лицо Харлана переменилось. Во взгляде появилась сдержанность — не подозрительность, но опаска. Осторожное выражение человека, готового поделиться весомыми сведениями.
— С Пепельной Метой всё... сложно, — произнёс он.
— Сложно — это как?
— Она больше Серой Гавани. Намного больше. Человек триста, а то и сверх того. У них есть стены, ополчение, правящий совет. Они торгуют с поселениями на севере и юге. У них даже электричество имеется — несколько генераторов, работающих на биогазе из компостных ям. По меркам долины, почти целое государство.
— Не звучит как «сложно». Звучит как «исправно».
— Исправные вещи всегда сложные. В совете раскол. Уже несколько месяцев. Половина хочет расширяться — посылать людей наружу, прокладывать торговые пути, связываться с другими поселениями, строить нечто большее, чем один обнесённый стеной городок. Другая половина хочет укрепиться — сосредоточиться на внутреннем, упрочить то, что есть, перестать тратить ресурсы на вылазки, которые могут и не окупиться.
— Политический спор.
— Политический спор с вооружёнными группировками и верхушкой, которой до распада остался один скверный день, — Харлан откинулся назад.
— Я говорю тебе это, потому что ты дал лекарство моей дочери, а информация — единственная валюта, что у меня осталась. Пепельная Мета полезна. Там есть ресурсы, медицинская помощь, инфраструктура. Но это ещё и место, где чужаков втягивают в чужие внутренние распри. Будь осторожен с тем, кому и что говоришь. Будь осторожен с тем, что предлагаешь. И что бы ты ни делал — не дай им прознать, что у вас есть лекарства.
Последняя фраза прозвучала с особым нажимом.
— Почему?
— Потому что лекарства — это власть. В таком месте, как Пепельная Мета, где политика держится на ресурсах и верности, антибиотики сделают вас мишенью. Каждая группировка захочет заполучить вас. Каждая попытается завербовать или ограбить. А те, кому вы не достанетесь, позаботятся о том, чтобы вы не достались никому.
Я впитал это. Подшил к делу. Сопоставил со всем, что знал о поведении людей в условиях нехватки ресурсов, а знал я — благодаря Корвусу — немало.
— Спасибо, — сказал я.
Харлан кивнул:
— Девушку благодари. Она спасла Лиру. Я лишь передаю то, что могу.
Вел была снаружи, переупаковывала снаряжение.
За ночь она разжилась новыми припасами — вернее, ими снабдило её поселение в знак щедрости, неотличимой от ответной услуги и, вероятно, сочетавшей в себе и то и другое. Добротный бурдюк для воды взамен её негодной ёмкости. Полоса дублёной кожи, способная послужить ремнём, лямкой, жгутом или ещё десятком разных вещей. Маленький мешочек с сушёными травами, в которых я — по полевому определителю, в чтении которого ещё не признался, — опознал тысячелистник, полезный для обработки ран и остановки кровотечения.
— Ты времени зря не теряла, — заметил я.
— Жена Харлана — Десса. Она настояла, — руки Вел двигались споро, укладывая вещи в рюкзак с пространственной логикой, которую я оценил как оптимальную. Тяжёлое — по центру и вниз. То, что нужно часто, — наверх. Хрупкое — в защиту из слоёв одежды.
Она собирала рюкзак точно как я.
Это наблюдение уже складывалось в закономерность. Чем больше времени я проводил с Вел, тем чаще замечал в её поведении отражение собственного — она не переняла это у меня, а выработала сама в той же жестокой школе нужды, что сформировала и мои привычки. Конвергентная эволюция. Одинаковое давление среды рождает одинаковые приспособления у разных организмов.
— Я говорил с Харланом, — сказал я.
— О Пепельной Мете.
— А я с Дессой. Она рассказала то же, что, наверное, сказал тебе он. Политическая обстановка. Группировки. Опасность засветить ценные припасы.
— И?
— И нам нужен план. Нельзя просто заявиться в поселение такого размера без легенды. Кто мы. Откуда. Чего хотим. Что несём с собой.
Она была права. В Серой Гавани мы оставались проходящими — неприметными путниками, не стоящими внимания. В поселении величиной с Пепельную Мету, с его политикой и расстановкой сил, сохранить безвестность будет труднее. За нами станут наблюдать, нас будут оценивать, распределять по полочкам. И от того, на какую полочку нас определят, будет зависеть отношение к нам.
— Мы путники, идём на восток, — произнёс я.
— Ищем работу. Несём личные припасы — ничего особенного. Никаких лекарств. Из оружия только ножи. Ни к какому поселению не приписаны, посланий не доставляем, не разведчики.
— А если спросят, откуда мы?
— С запада. Из маленького поселения. Оно сгинуло. Обычная история. Проверять не станут.
— А наши имена?
Я помедлил.
Имена были идентификаторами. В мире без архивов, баз данных и систем учёта имена оставались главным способом отследить человека. Сменишь имя — сменишь прошлое. Оставишь прежнее — потянешь за собой след.
— Я везде называюсь Кеззом, — сказал я.
— Менять сейчас было бы непоследовательно, вдруг столкнёмся с кем-то, кто бывал в Серой Гавани.
— А я?
— Вел — имя достаточно частое. Короткое. Неприметное. Оставляй.
Она кивнула. Затем замялась. Я уловил это колебание — микродвижение, секундную заминку в ритме сборов, паузу, затянувшуюся едва ли на полсекунды дольше естественного промежутка между действиями.
— Есть ещё кое-что, — произнесла она.
— То, о чём сказала мне Десса, а Харлан мог и умолчать.
Я ждал.
— В Пепельной Мете есть целитель. Настоящий. Не самоучка, дошедший до всего методом проб и ошибок, а тот, кого учили. Ещё до Тишины. Врач.
Это слово упало совсем не так, как должно было.
Врач.
Слово из старого мира. Понятие из тех времён, когда исцеление было профессией, а не отчаянной импровизацией. Времён, когда знания о теле были системными, упорядоченными, записанными. Времён, когда люди приходили в здания, специально построенные для того, чтобы ставить их на ноги, и попадали в руки тех, кто учился этому ремеслу годами — десятилетиями.
Врач.
В Пепельной Мете.
— Как такое возможно?
— спросил я.
— Тишина случилась... когда? Пятнадцать лет назад? Больше? Любой, кто выучился на врача до неё, сейчас должен быть...
— Старым. Да. Десса сказала, он стар. Очень стар. Но жив. И всё ещё практикует.
— Как его зовут?
— Она не сказала. Или не захотела. Стала такой... осторожной, когда заговорила о нём. Будто делилась тем, чем не стоило бы.
Я отложил это в памяти. Врач из Пепельной Меты отправился в ту же мысленную папку, что и политические группировки с запретом светить лекарствами: ценные сведения, чьи полные последствия прояснятся лишь на месте.
— И ещё одно, — добавила Вел.
— Что?
Она полезла в рюкзак и достала вещицу, которой я раньше не видел. Маленькую. Металлическую. Тускло блеснувшую в утреннем свете.
Компас.
— Десса отдала его мне, — пояснила Вел.
— Сказала, он принадлежал её брату. Три года назад тот ушёл на восток. И не вернулся.
Компас был старым — определённо ещё до Тишины. Латунный корпус потускнел, но остался цел. Стеклянный циферблат исцарапан, однако не разбит. Я взял его из рук Вел и открыл. Стрелка качнулась, замерла и указала на север с незыблемой уверенностью физического закона в действии.
— Зачем она отдала его тебе?
— спросил я.
— Сказала, кто-то должен завершить этот путь.
Я посмотрел на компас. Потом на Вел. Потом на восточный горизонт, где стены долины начинали сходиться к просвету, за которым нас ждали открытые равнины.
— Пошли, — сказал я.
Сопровождение Харлана состояло из трёх человек.
Первым был Таш — коренастый, мускулистый, с тем жилистым сложением, что говорит скорее о быстроте, чем о грубой силе. Оружием ему служило копьё — не грубая обожжённая на огне палка, какими пользовалось большинство выживших, а настоящее копьё с металлическим наконечником, выкованным и насаженным с заметным мастерством. Он нёс его на плече с привычной лёгкостью, словно продолжение собственного тела.
Вторым оказался парень, чьего имени я так и не узнал. Молодой — примерно моих лет, может на год старше, — и он не разговаривал. Это было не молчание по выбору, какое порой практиковал я, а молчание как данность. Был ли он немым или просто не имел что сказать, я определить не мог, а спрашивать казалось бестактным. При себе он имел лук вроде харлановского и колчан с двенадцатью стрелами — каждая ручной работы, каждая на вес золота.
Третьим был мальчишка.
На вид не старше двенадцати. Мелкий, темноволосый, со слишком большими для его лица глазами, которые непрерывно бегали — осматривали, проверяли, следили. Оружия при нём я не заметил. Его ролью, как стало ясно уже в первый час, был не бой, а разведка. Он двигался впереди отряда, иногда уходя на пятьдесят метров, а порой и вовсе исчезая в зарослях, чтобы вынырнуть с самой неожиданной стороны, и докладывал жестами, которые Таш считывал не задумываясь.
— Каэль, — бросил Таш, заметив, что я наблюдаю за мальцом.
— Наши глаза. Работает в долине с девяти лет. Лучше него никого нет.
— Ему двенадцать.
— Возраст здесь мало что значит. Сам знаешь.
Я знал. Я был младше Каэля, когда Корвус начал учить меня выслеживать, читать местность, понимать язык сломанных веток и взрыхлённой земли. В старом мире двенадцать лет — это ребёнок. В этом мире двенадцать лет — ветеран.
Мы двинулись на восток.
По мере того как мы углублялись в долину, её облик менялся. Холмы становились круче, дорога — уже. Растительность наступала с обеих сторон, смыкаясь во всё более тесный коридор. Ржавые остовы машин, разбросанные вдоль обочин, попадались всё реже, а потом и вовсе исчезли, уступив место участкам пустого, почти нетронутого на вид асфальта — за которым, как я понял, следили люди Харлана. Трещины были заделаны. Самые разбитые места засыпаны утрамбованной землёй. Вдоль краёв прорыты дренажные канавы, чтобы вода не подмывала полотно.
Три года труда. Упорного, планомерного, неблагодарного труда.
Я поймал себя на том, что пересматриваю свою оценку Харлана. Не просто человек с баррикадой и луком. Созидатель. Тот, кто посмотрел на кусок разбитой дороги и увидел не преграду, а возможность. Ресурс, который можно улучшить, сберечь и пустить в дело.
Древние назвали бы его предпринимателем.
Корвус назвал бы мишенью.
Я же начинал думать, что истина лежит где-то посередине между этими двумя оценками, там, где прагматизм смыкается с дальновидностью.
— Давно ты с Харланом?
— спросил я у Таша.
Тот покосился на меня. Оценил. Принял решение.
— С самого начала. Три года назад он объявился в долине с одним лишь планом да больной дочкой на руках. Сказал, долина — естественный пропускной пункт: любому, кто идёт на восток или на запад, придётся миновать её. Сказал, мы можем взять дорогу под контроль, чинить её, брать плату за проход. Сказал, дело выгорит.
— И ты ему поверил?
— Я поверил расчётам. Долина — это тридцать километров узкой дороги без обходных путей. Каждый торговец, каждый беженец, каждый путник — все идут здесь. Это рычаг. Харлан просто смекнул, как им пользоваться, не скатываясь в разбой.
— А есть разница?
Взгляд Таша затвердел. Не от злости — от точности. То заострившееся выражение лица, которое означает, что сейчас тебе жёстко втолкуют суть.
— Налётчики отбирают. Мы предоставляем. Они разрушают дорогу — мы её поддерживаем. Они убивают путников — мы их охраняем. Разница тут не тонкая, малый. Это разница между паразитом и симбионтом.
— Оба живут за счёт носителя.
— Один убивает носителя. Другой поддерживает в нём жизнь. Если ты не сечёшь разницы, то не так уж ты и умён, как думает Харлан.
На этом разговор окончился. Таш высказал свою мысль, а распинаться сверх нужды было не в его правилах.
Но его слова я в памяти отложил. Особенно последнюю часть.
Не так уж ты и умён, как думает Харлан.
У Харлана сложилось обо мне мнение. И этим мнением он поделился со своими людьми. Значит, меня оценили, определили в категорию и обсудили — процесс одновременно и лестный, и тревожный.
Быть замеченным полезно.
Быть изученным — опасно.
В полдень Каэль вернулся с передовой позиции с докладом, который Таш перевёл с языка жестов:
— Впереди чисто. Два километра до Теснины. Никаких признаков движения.
— До Теснины?
— переспросил я.
— Самое узкое место в долине. Холмы сходятся метров на пятьдесят, а дорога идёт через проход, который древние пробили взрывами в сплошной скале. Двести метров в длину, по бокам стены двадцатиметровой высоты. Самый опасный участок — идеальное место для засады, путей к отступлению почти нет.
— Там уже устраивали засады?
— Трижды за три года. Два раза мы справились. На третий потеряли людей, — голос Таша при этих словах не дрогнул, но в осанке что-то изменилось: спина одеревенела, плечи сжались — телесный отпечаток воспоминания, причинявшего боль.
— Что случилось в третий раз?
— Группа засела на обоих краях обрыва. Человек двадцать, может больше. Нас в караване шло восемь — четверо охранников, четверо торговцев. Сначала нас забросали камнями, потом пустили стрелы. К тому моменту, как мы добрались до укрытия, двоих наших уже положили.
— Как вы выбрались?
— Каэль. Он нашёл под дорогой дренажный туннель, который вёл к техническому люку на западной стороне. Мы вытащили всех через него. Торговцы лишились товара, но сохранили жизни.
Я посмотрел на Каэля, который сидел на корточках в тридцати метрах впереди, следя за дорогой с сосредоточенной неподвижностью хищного зверя. Двенадцать лет. Спас восемь человек, отыскав туннель, который проглядели взрослые.
Возраст здесь мало что значит.
— Сейчас в Теснине чисто?
— спросила Вел. До сих пор она слушала, не вмешиваясь, — как я уже понял, это был её обычный режим во время тактических обсуждений. Она впитывала, обрабатывала и вставляла слово, только если оно меняло расклад.
— Каэль говорит, чисто, — подтвердил Таш.
— Но «чисто» означает «чисто прямо сейчас». Всё меняется.
— Тогда нужно пройти её быстро, — сказала Вел.
— Чем дольше мы в Теснине, тем выше вероятность, что что-то изменится.
Таш посмотрел на Вел со знакомым мне выражением. Переоценка. Пересмотр ожиданий, возникающий, когда кто-то проявляет сноровку, превосходящую его внешний вид.
— Она права, — бросил мне Таш, будто это меня требовалось убеждать.
— Идём быстро. Без остановок. Держитесь плотно. Если что случится — за Каэлем. Он знает каждый выход.
Мы двинулись.
Теснина заявила о себе прежде, чем мы до неё добрались.
Температура упала. Не резко — может, на пару градусов, — но ощутимо. Стены расселины закрывали солнце большую часть дня, создавая на дне вечную тень, стоявшую там, словно тёмная вода. Растительность тоже сменилась: чахлая трава и кустарник, покрывавшие склоны долины, уступили место мху и лишайникам, которые лепились к скалам, буйствуя в сырой прохладе.
Дорога здесь была в идеальном состоянии. Не отремонтированная, а изначально идеальная. Проход пробили в граните, а полотно залили бетоном такого качества, какое мир после Тишины повторить уже не мог. Гладкое, ровное, не тронутое ни временем, ни непогодой. Идти по нему было странно — словно ступаешь по поверхности из другой реальности.
По бокам вздымались стены. Двадцать метров. Двадцать пять. Отвесные срезы взорванной породы с всё ещё различимыми следами буров — параллельные, ровно отстоящие друг от друга линии, отпечатки пальцев машин, некогда грызших монолитный камень с немыслимой ныне лёгкостью. Наверху небо сжималось в узкую полоску синевы, безучастную и далёкую.
Каэль шёл впереди. Молчаливый лучник замыкал шествие. Таш шагал рядом со мной и Вел, держа копьё низко и наготове, а его взгляд с механической регулярностью обегал кромки обрыва по обе стороны.
Никто не проронил ни слова.
Теснина глотала звуки так же, как глотала свет. Наши шаги, отчётливо звучавшие на дороге в долине, стали глухими и сдавленными, эхо гасло о каменные стены, не успев развернуться. Даже дыхание казалось приглушённым. Пространство обладало свойством всё поглощать — будто забирало всё, что мы ему отдавали, ничего не возвращая взамен.
Я считал шаги. По привычке, но здесь это служило и мерой длины. Каждый шаг — примерно семьдесят пять сантиметров. Двести метров Теснины означали около двухсот шестидесяти семи шагов.
Я считал.
На сорок третьем шаге Каэль остановился.
Мальчик замер в тридцати метрах впереди, присев у подножия восточной стены. Рука поднята — ладонь раскрыта, пальцы растопырены. Всеобщий сигнал: «стоп».
Мы встали.
Таш, низко пригнувшись, двинулся вперёд, с привычной сноровкой сократив дистанцию до Каэля. Я следил, как они общаются жестами — быстрыми, точными движениями, передающими информацию порциями вопросов и ответов.
Таш вернулся.
— Впереди что-то есть, — произнёс он. Голос звучал едва громче шёпота, но в сдавленной акустике Теснины разносился отчётливо.
— Не люди. Каэль говорит, дорога частично перекрыта. Завал — камни, металл. Может, само обвалилось. А может, подстроено.
— Насколько перекрыта дорога?
— Процентов на шестьдесят, а то и семьдесят. Справа, у самой восточной стены, есть лаз, чтобы протиснуться.
— Воронка, — тихо обронила Вел.
Таш кивнул:
— Воронка.
Последствия были очевидны. Если завал устроили нарочно — навалили с умыслом, чтобы направить путников в узкий проход, — то сам этот проход и был зоной поражения. Любой, кто начнёт протискиваться, вытянется в цепочку по одному, лишённый манёвра, не способный быстро отступить, открытый для удара сверху или из-за самой груды обломков.
Классическое построение засады.
Корвус выучил меня узнавать его так, как других детей учат узнавать буквы.
— Варианты, — сказал я.
Таш посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел то, что меня удивило: не раздражение оттого, что семнадцатилетний юнец требует тактического отчёта, а уважение. Признание того, что в подобных ситуациях умение важнее возраста, а старшинство уступает опыту.
— Каэль может проверить кромку, — ответил он.
— Он уже так делал. Залезет по восточной стене — в следах от буров есть зацепы — и глянет сверху. Если там кто-то ждёт, он их увидит.
— Сколько по времени?
— Десять минут наверх. Пять — осмотреться. Десять вниз. Итого двадцать пять.
— А если там и правда кто-то ждёт? Если Каэля заметят?
Желваки Таша напряглись:
— Он быстрый. И мелкий. И делал это раньше.
— Это не ответ.
— Другого у меня нет.
Я посмотрел на стены. Двадцать метров отвесного гранита, иссечённого следами буров, которые могли — лишь могли — послужить зацепами для маленького, лёгкого тела. Наверху — кромка обрыва. Неизвестная местность. Неизвестные угрозы. И двенадцатилетний мальчишка в качестве единственного средства разведки.
— Нет, — отрезал я.
Таш прищурился:
— Нет?
— Мы не пошлём ребёнка лезть по отвесной скале прямо в лапы возможного противника.
— Он не ребёнок. Он боевая единица. Его этому учили.
— Ему двенадцать.
— А тебе семнадцать, и ты тащишь с собой оружие, о котором нам не сказал, и тебе уже доводилось убивать. Возраст — просто цифра. Значение имеет лишь то, на что ты способен.
Упоминание оружия хлестнуло меня как пощёчина. Лицо моё осталось непроницаемым, но внутренний перерасчёт произошёл мгновенно и полностью.
Он знал о револьвере.
Откуда?
Ответ пришёл быстро. Харлан. Харлан меня оценил. Люди Харлана обыскали место нашего ночлега — стандартная мера безопасности для любого поселения, пускающего на постой чужаков. Они нашли револьвер или, что вероятнее, вычислили его наличие по распределению веса в моём рюкзаке, по очертаниям свёрнутого узла на дне, по сотне мелких примет, которые опытный наблюдатель считывает по тому, как человек двигается и держится.
Я их недооценил.
Корвус был бы в ярости.
— То оружие — на самый крайний случай, — сказал я, поскольку отрицать было бессмысленно.
— Тринадцать патронов. Пополнить негде. Я не стану пускать его в ход, если останется хоть какой-то иной выход.
— Вот и давай позаботимся о том, чтобы оно не понадобилось. Дай Каэлю сделать его работу.
Я посмотрел на Вел. Она наблюдала за мной со сложным выражением лица, которое я не мог до конца разгадать: отчасти тревога, отчасти расчёт, отчасти что-то ещё, чему я не находил названия.
— Пусть идёт, — тихо произнесла она.
Я перевёл взгляд на Каэля. Мальчик ждал, всё так же сидя на корточках, всё так же недвижно, глядя, как взрослые решают его судьбу, с терпеливым принятием человека, который давным-давно перестал ждать, что его спросят о его собственной жизни.
Ему было двенадцать.
Он умел.
Он был готов.
А я не был ему ни отцом, ни опекуном, ни защитником. Я был проходящим мимо путником, и власть, которую я пытался проявить, произрастала из тревоги, на которую я не имел никакого права.
— Иди, — велел я.
Каэль пришёл в движение.
Он перебежал к восточной стене и полез наверх с такой плавностью, будто вертикальная поверхность была горизонтальной. Его маленькие пальцы без труда находили следы буров, ноги пробовали каждую опору и отталкивались одним слитным движением — двадцатиметровую стену он одолел, как показалось, за считаные секунды, хотя на деле прошло, наверное, минуты две. На самом верху он подтянулся через край и исчез.
Мы ждали.
В Теснине стояла тишина. Полоска неба над головой была безоблачной, синей, далёкой. Стены дышали холодом. Время растягивалось.
Одна минута.
Две.
Три.
На четвёртой минуте Каэль снова показался на кромке. Из-за края высунулась его рука — ладонью вверх, пальцы сжаты в кулак.
Таш выдохнул:
— Чисто. Завал естественный. Камнепад с западного края. Никакой подставы. Засады нет.
Облегчение оказалось чисто физическим — расслабились мышцы, напряжения которых я даже не замечал, вырвался вдох, который я, сам того не ведая, задерживал. Стоявшая рядом Вел издала тихий звук, должно быть означавший то же самое.
Каэль спустился. Быстрее, чем поднимался. Опрометчиво по моим меркам, но вполне расчётливо по его собственным. Последние три метра он просто спрыгнул, приземлившись на корточки и погасив удар так мягко, словно камень ушёл в воду.
— Хорошо, — только и сказал ему Таш. Ни слова больше. Но его ладонь легла мальчишке на плечо и коротко, крепко сжала — общение, существовавшее всецело на языке прикосновений и не требовавшее перевода.
Мы преодолели завал. Как и доложил Каэль, он оказался естественным: кусок западной стены треснул и обрушился, вывалив поперёк дороги несколько тонн гранита. Просвет справа был узким, но проходимым, и мы протиснулись гуськом: впереди Таш, за ним Вел, потом я, следом молчаливый лучник, и замыкал цепочку Каэль.
Оставшиеся сто метров Теснины прошли без происшествий.
Мы вышли на свет.
Восточный край долины распахнулся словно дверь.
Ещё шаг назад стены теснились по бокам, давили, зажимали. А на следующем шаге они расступились, и мир развернулся во все стороны с почти яростной внезапностью. До самого горизонта тянулись описанные Харланом равнины — не плоские в геометрическом смысле, а полого-холмистые, поросшие высокой дикой травой, буйствовавшей везде, где некогда простирались сельскохозяйственные угодья древних. Золотисто-зелёная трава ходила волнами под ветром, который в долине не ощущался, а здесь дул ровно и непрерывно.
И небо.
После трёх дней в долине — сперва под эстакадой, потом в поселении, затем меж стен Теснины — небо ошеломляло. Огромное. Безбрежное. Голубой купол, раскинувшийся от края до края без единой преграды, без привычной оправы из стен, холмов или построек. Одно лишь небо. Чистое, абсолютное и пугающе открытое.
Я уже и забыл, что мир бывает таким огромным.
Таш остановился у выхода из долины. Здесь проходила граница владений Харлана — точка, где кончалась его власть и начиналась открытая дорога. Дальше мы были сами по себе.
— Пепельная Мета на северо-востоке, — сказал он, указывая рукой.
— Держитесь дороги. Километров через десять она забирает к северу, а потом выпрямляется до самого поселения. Стены увидите за пять километров — они высокие, сложены из старых дорожных отбойников. Не промахнётесь.
— Спасибо, — поблагодарила Вел.
Таш кивнул. Затем перевёл взгляд на меня, и в его глазах я увидел то же, что до этого видел у Харлана: то трудноопределимое выражение, означавшее, что меня взвесили и нашли в итоге чем-то неожиданным.
— То оружие, — произнёс он.
— Которое ты несёшь.
Я промолчал.
— За три года я видел три огнестрела. И все три были у людей, которые скверно ими распоряжались — для угроз, для важности, для простого решения проблем. Ни один из них долго не протянул, — он помолчал.
— Ты носишь своё на дне рюкзака, завёрнутым и далеко убранным. Это говорит мне, что ты понимаешь вещь, которая большинству невдомёк.
— Какую же?
— Что оружие, которое ты не пускаешь в ход, ценнее того, из которого стреляешь.
Он развернулся и зашагал обратно в долину. Молчаливый лучник двинулся следом. Каэль задержался на границе, посмотрел на меня своими огромными глазами и вскинул руку в жесте, который мог быть как прощальным взмахом, так и воинским приветствием, а то и чем-то сугубо его собственным.
А потом исчез и он.
И мы остались одни.
Равнины не походили ни на что из виденного мною прежде.
Здесь было не труднее. И не легче. Просто иначе. После замкнутой тесноты долины здешний простор казался почти нереальным в своей открытости. Куда ни глянь, всё выглядело одинаково: трава, небо, далёкие намёки на складки местности, которые могли оказаться холмами, руинами или вовсе ничем. Единственной постоянной величиной оставалась дорога — её потрескавшееся полотно рассекало пейзаж, точно шрам, не желающий затягиваться.
Мы шли.
Послеполуденное солнце, не сдерживаемое стенами долины, пекло нещадно, и уже в первый час я ощутил его тяжесть на своих плечах как физический груз. Пот выступал, высыхал и выступал снова. Мой бурдюк — тот, со склада поселения, в дополнение к новому, что несла Вел, — был полон, однако расчёты выходили неутешительными. Два дня до Пепельной Меты. Знойное солнце. Открытая местность. Никаких гарантированных источников воды.
— Нужно беречь воду, — сказал я.
— Знаю. Маленькими глотками. По времени. Каждые тридцать минут, не чаще.
Я посмотрел на неё. Она уже это делала — сама установила режим экономии без всяких подсказок, потому что прикинула те же переменные, что и я, и пришла к тому же выводу.
— Ты справляешься с этим лучше, чем должна бы, — заметил я.
— Лучше кого?
— Лучше человека из поселения. Люди, выросшие за стенами, обычно не задумываются о распределении воды по глоткам.
Прежде чем ответить, Вел некоторое время шла молча. Трава вокруг нас перекатывалась медленной непрерывной волной, а дорога бежала вперёд с терпеливым безразличием линии, прочерченной теми, кто и вообразить не мог, что по ней будут ходить так — не на машинах, а пешком. Не ради скорости, а ради выживания.
— Криста не всегда стояла за стенами, — наконец заговорила она.
— Когда я была маленькой — лет пяти-шести, — стены ещё не достроили. Мы были открыты. Нападения случались постоянно. С водой перебои. Еды в обрез. Мы с матерью два года жили так, как живёшь ты: перебирались с места на место, прятались, делили пайки, высчитывали. За те годы она научила меня всему. Вообще всему.
— Почему она перестала?
— Она не перестала. Она умерла. А к тому времени стены уже возвели, жизнь в Кристе наладилась, я оказалась внутри вместе со всеми и постаралась забыть всё, чему она меня учила, потому что помнить было больно.
— Но не забыла.
— Нет. Тело помнит то, что разум хочет забыть. Мышечная память. Инстинкт. То, как двигаются мои руки, когда я укладываю рюкзак. То, как глаза сами собой проверяют сектора обзора. То, как я считаю глотки воды. Это всё она. Всё полезное, что во мне есть, — от неё.
Слова прозвучали без жалости к себе. Без рисовки. Просто факт, изложенный прямо, как называют расстояние до цели или остаток припасов. Эмоциональное устройство Вел, как я начинал понимать, по своей структуре походило на моё собственное: возведённое на фундаменте утраты, укреплённое прагматизмом, созданное чтобы работать, а не чувствовать.
Но трещины имелись.
И в ней, и во мне.
А через трещины проникает свет.
Так однажды сказал Корвус. Одно из его редких нетактических замечаний, оброненное глубокой ночью после тяжёлого дневного перехода тоном, намекавшим, что он кого-то цитирует.
Через трещины проникает свет.
Тогда я этого не понял.
Зато начинал понимать сейчас.
В сумерках мы разбили лагерь.
Дорога вывела нас к ориентиру — первому за много часов. Скоплению построек, бывших некогда фермой: дом, амбар, несколько мелких сараев — всё в крайней степени запустения. Крыши у дома не было, от стен остались обломки по грудь высотой, годившиеся как заслон от ветра, но не дававшие укрытия сверху. Амбар сохранился лучше — три стены стояли, половина крыши уцелела: достаточное пристанище, чтобы укрыться от ветра и закрыться от чужих глаз с трёх сторон.
Мы выбрали амбар.
Порядок действий становился привычным. Осторожно войти. Зачистить помещение. Проверить на следы недавнего присутствия людей. Определить сектора обзора. Обеспечить пути отхода. Разводить огонь, только если позволяют условия.
Условия позволяли. Остатки крыши амбара рассеют дым, а стены скроют свет с трёх направлений. Мы развели небольшой костёр из сухой травы и обломков старых досок, и его тепло — скромное, дрожащее, едва ощутимое — принесло несоразмерно большое утешение.
Я вскрыл одну из консервных банок.
Дело потребовало ножа, выверенного нажима и пяти минут терпеливой работы. Крышка отогнулась, обнажив содержимое, которое, несмотря на возраст банки, сохранилось на удивление неплохо. Бобы. Мелкие, бледные, плавающие в густой жидкости, пахнущей солью, консервантами и чем-то слабо сладковатым.
Я разделил содержимое поровну.
Мы поели.
Бобы не были вкусными. Не были они и скверными. Просто пища — калории, питательные вещества и простое, базовое удовлетворение организма, получившего то, что нужно для дальнейшей работы. Ели мы медленно, методично, с сосредоточенным вниманием людей, понимающих, что каждый кусок — это расчёт, а каждая калория — единица будущего выживания.
— Кезз, — позвала Вел.
Я поднял глаза.
— Когда мы доберёмся до Пепельной Меты...
— Если.
— Когда мы доберёмся до Пепельной Меты, — повторила она, пропустив поправку мимо ушей, — какой у нас план? Нельзя просто войти туда и действовать наугад. Нам нужно знать, что мы ищем.
— Я же сказал. Восток.
— Восток — это направление, а не цель. Что там, на востоке? Почему восток? Ты шёл на восток ещё до нашей встречи. Ты шёл на восток с тех пор, как умер Корвус. Наверное, и до этого шёл туда же. Что там такое?
Правило четвёртое.
Оно существовало именно ради такого момента. Чтобы пресечь именно этот разговор. Чтобы удержать преграду между прошлым и настоящим, между тем, кем я был, и тем, кем становился, между вопросами, которые я нёс в себе, и ответами, которых у меня не имелось.
Но четвёртое правило, как и все прочие, уже шло трещинами.
— Я не знаю, что там, на востоке, — ответил я.
Вел ждала. Потрескивал костёр. Снаружи в траве гулял ветер, шурша так, словно вдалеке кто-то дышал.
— Перед смертью Корвус кое-что мне сказал, — заговорил я. Слова давались медленно, каждое приходилось вытаскивать с такой глубины, что подъём на поверхность требовал усилий.
— Он бредил. Инфекция пошла в кровь. Два дня он был в беспамятстве. Но под конец — в последний час — к нему вернулась ясность ума. Не полностью. Не как обычно. Но достаточно, чтобы говорить.
— И что он сказал?
— Он сказал: «Иди на восток. За долину. За равнины. За Пепельную Мету. За мёртвый лес. На восток, пока не кончится дорога. А потом иди дальше».
— Это не маршрут. Это загадка.
— Знаю.
— Он сказал, что там?
— Сказал: «Ответ».
— Ответ на что?
— Не сказал. Или не смог. Или то был просто бред, и нет никакого ответа, никакого востока, никакой цели, а я иду в никуда лишь потому, что так велел мне умирающий человек с гниющей ногой.
Горечь в собственном голосе удивила меня самого. Не само её наличие — я знал, что ношу её в себе, — а то, что она прорвалась наружу. Я был так осторожен, так сдержан, так дисциплинированно хранил перегородку между тем, что чувствовал, и тем, что показывал. И вот здесь, в полуразрушенном амбаре посреди равнин, у затухающего меж нами костра, перегородка рухнула.
Вел не вздрогнула. Не стала утешать. Не предложила пустых заверений.
Она спросила:
— Тогда почему ты всё ещё идёшь?
И я ответил правдой. Сырой, неприкрытой, беззащитной правдой, которую носил в себе со дня смерти Корвуса и ни разу не произносил вслух, потому что сказанное вслух стало бы реальным:
— Потому что, если я остановлюсь, мне придётся признать, что там ничего нет.
Слова упали в пространство между нами и остались лежать там — открытые, уязвимые, обнажённые так, как сам я не бывал обнажён с тех самых пор, когда был ещё настолько мал, что меня приходилось кормить с чужих рук.
Ничего нет.
Ни прошлого. Ни корней. Ни семьи. Ни истории. Ни полного имени. Ни личности, кроме браслета, уроков мертвеца и целой жизни, положенной на выживание, из которой вышел человек умелый, способный, исправный и совершенно, абсолютно, пугающе пустой.
Идти на восток было единственной альтернативой встрече с этой пустотой.
Идти на восток было альтернативой тому, чтобы остановиться и обнаружить, что под слоями выучки, инстинктов и расчётов нет ничего — ни стержня, ни «я», ни самого Кезза под этим именем.
Просто тело, научившееся продолжать дышать.
Вел долго молчала.
Костёр выгорел до углей. Тени в амбаре сгустились. Ветер продолжал свой терпеливый разговор с травой.
— Когда умерла мама, — заговорила Вел, — я оставалась в Кристе ещё полгода. Вокруг меня были люди — соседи, мамины друзья, знавшие её члены совета. Они были добры ко мне. Предлагали еду, кров, общество. Всё, что вроде бы нужно человеку.
Она помолчала.
— Но внутри было пусто. Точно так, как ты описываешь. Не грустно — грусть это чувство, а у чувств есть края, их можно удержать в руках. Во мне же зияло отсутствие. Место, где что-то было, а теперь исчезло, и ничем не заполнялось. Просто сидело во мне там, где раньше звучал её голос.
— И как ты ушла?
— Однажды утром я проснулась и почувствовала, что стены давят как могила. Не иносказательно. Физически. Стены сдвигались, потолок опускался, воздух густел, и я поняла — поняла костями, — что если не уйду, то умру. Не от насилия. Не от голода. От неподвижности. От тяжести пребывания в месте, до краёв заполненном её отсутствием.
— И ты пошла.
— И я пошла. На восток. Потому что на востоке вставало солнце, а рассвет был единственным, что всё ещё ощущалось как начало.
Я посмотрел на неё.
Она посмотрела на меня.
И что-то произошло.
Не драматичное. Не картинное. Не из тех мгновений, к которым в историях подводят с нарастающим напряжением и откровениями. Что-то маленькое. Структурное. Словно две детали сломанного механизма сошлись пазами и защёлкнулись — не идеально, не до конца, но достаточно, чтобы дать понять: со временем, под давлением и при должном терпении они, возможно, сложатся во что-то рабочее.
Узнавание.
Не друг друга — друг друга мы узнали ещё несколько дней назад, в переулке Верранта, среди крови, страха и решения помочь.
Узнавание того, что было у нас общим.
Пустоты.
Движения на восток.
Отчаянной, неразумной, ничем не подкреплённой убеждённости, что где-то впереди — за долиной, за равнинами, за Пепельной Метой, за мёртвым лесом, за концом дороги и ещё дальше — есть нечто, способное придать этой пустоте форму.
Не заполнить её.
Просто очертить края.
Потому что бесформенная пустота — это безумие.
А пустота с краями — пустота, которую можно увидеть, измерить и назвать, — это то, бок о бок с чем уже можно жить.
— Нам пора спать, — сказал я.
— Пора.
Ни один из нас не шевельнулся.
Тлели угли. Дышал ветер. Колыхалась трава. Звёзды, видневшиеся сквозь прореху в крыше амбара, горели с холодным терпением светил, которые существовали миллиарды лет и просуществуют ещё столько же, и которым не было, никогда не было и никогда не будет дела до двух маленьких фигурок, сгрудившихся у гаснущего костра на разбитой дороге в разбитом мире.
— Кезз, — позвала Вел.
— Да.
— Тот браслет. КЕЗ. Что, если это не имя?
— О чём ты?
— Что, если это не имя. Что, если это сокращение. Аббревиатура. Буквы, которые что-то обозначают.
Я думал об этом. Конечно же, думал. За те годы, что прошли с тех пор, как Корвус поведал мне историю браслета, я перебрал все мыслимые толкования. Имя. Прозвище. Сокращение. Клеймо изготовителя. Случайный набор букв без всякого смысла. Каждая версия была изучена, сверена с имеющимися крупицами фактов и отложена как неразрешимая.
— Это может быть что угодно, — ответил я.
— Может. Но сам подумай. Браслет был на младенце на железнодорожном вокзале. У вокзалов бывают обозначения — коды, индексы. Что, если КЕЗ — это код станции? Что, если он говорит не о том, кто ты, а о том, откуда ты?
Эта мысль ударила меня с силой, совершенно несоразмерной её сути.
Место.
Не имя.
Не личность.
Место.
Точка на карте, которая, возможно, всё ещё существует где-то на востоке, где-то за долиной, равнинами, Пепельной Метой и мёртвым лесом. Место, где на вокзале оставили младенца с браслетом на запястье, и на браслете том значилось не имя ребёнка — там значилось название станции.
КЕЗ.
Место.
Пункт назначения.
Ответ.
В груди что-то шевельнулось. Не привычная холодная тяжесть — то онемение, та сдавленность, то отсутствие чувств, маскирующееся под самообладание. Нечто иное. Тёплое. Опасное.
Надежда.
Маленькая. Хрупкая. Едва различимая.
Но живая.
Впервые после смерти Корвуса, впервые после переулка в Верранте, впервые с самого начала этого пути —
надежда.
— Это лишь догадки, — произнёс я. И голос мой звучал ровно, ведь я натаскал свой голос на ровность так же, как натаскал тело на исправную работу, а разум — на анализ. Но ровность эта была притворством, и Вел видела его насквозь, потому что Вел всегда видела всё насквозь.
— Всё вокруг догадки, — отозвалась она.
— Пока не найдёшь доказательств.
— А если доказательств нет?
— Тогда ищешь следующий вопрос. И следующий. И ещё один. Пока не кончатся вопросы или не кончится дорога.
— А если кончится и то и другое?
— Тогда ты будешь знать наверняка. А знать лучше, чем гадать. Даже если знание причиняет боль.
Мне хотелось поспорить. Хотелось разбить её логику с холодной точностью уроков Корвуса, объяснить, что надежда — это уязвимость, догадки — пустая трата умственных сил, браслет — просто кусок металла, буквы лишены смысла, восток — всего лишь сторона света, а дорога — просто дорога, и в конце неё нет ничего, кроме новой пустоты.
Но я не смог.
Потому что она могла оказаться права.
И одной этой возможности — тонкой, хрупкой, пугающей возможности её правоты — хватало, чтобы я продолжал идти.
— Спи, — сказал я.
— Ладно.
На этот раз мы пошевелились. Вел устроилась по одну сторону догоревшего костра, я — по другую. Стандартное расположение: достаточно близко для тепла, достаточно далеко для независимости. Расположение людей, ещё не ставших семьёй, но уже переставших быть чужими.
Я закрыл глаза.
Я не стал отсчитывать тринадцать секунд.
Впервые на моей памяти я просто закрыл глаза, прислушался к ветру и позволил миру вокруг существовать без составления перечня его угроз.
Не потому, что угрозы исчезли.
А потому, что на одну эту ночь то, к чему я тянулся, показалось важнее того, от чего я защищался.
КЕЗ.
Место.
Быть может.
Возможно.
Я уснул.
Мне снился железнодорожный вокзал.
Он был целым — не разрушенным, не разгромленным, не тем осыпающимся остовом, какими представали все виденные мною прежде станции. Этот был невредим. Чист. Исправен. Свет лился сквозь высокие окна и ложился геометрическими узорами на гладкий отполированный пол, отражаясь обратно вверх и создавая двойное сияние, от которого казалось, будто само пространство существует в двух местах одновременно.
По вокзалу шли люди. Не выжившие — люди. В чистой одежде. С сумками, служившими скорее украшением, чем необходимостью. Они шагали с неспешной уверенностью существ, на которых никогда не охотились.
А где-то — вдалеке, гулко, со стороны, не соответствовавшей никакому физическому пространству, — раздавался звук.
Плач младенца.
Сквозь сон я двинулся на этот звук. Люди меня не замечали. Свет меня не касался. Я был призраком в чужом воспоминании, бредущим сквозь пространство, которое сохранилось лишь в сплетениях нейронов — слишком юных тогда, чтобы записать всё как следует, но всё же попытавшихся ухватить обрывки света, звука, тепла и сберечь их в том виде, к которому сознательный разум доступа не имел.
Плач становился громче.
Я свернул за угол. Коридор. Ещё коридор. Дверь. За дверью — комната. Маленькая. Холодная. Пустая, если не считать...
Кроватки.
Металлической. Казённой. Какие бывают в больницах или приютах, но не в домах. Практичной, лишённой любви. А в кроватке, завёрнутый в простое белое, сносное одеяльце...
Младенец.
Я.
А на запястье у младенца — браслет.
Я потянулся к нему.
Сон оборвался.
Я проснулся от звука голосов.
То был не голос Вел. И вообще не один голос. Несколько голосов доносились снаружи амбара — ещё издали, но приближаясь. Мужские голоса. Тихие, сдержанные, с тем отрывистым ритмом, что присущ людям, приученным к дисциплине.
Военная выправка.
Я вскочил на ноги прежде, чем окончательно пришёл в себя, — нож в руке, тело между источником звука и Вел. Переход от сна к боевой готовности занял меньше двух секунд — навык, который Корвус оттачивал во мне годами ночных тревог, будя внезапным шумом и засекая, как быстро я займу оборонительную позицию.
Две секунды.
Не лучший мой результат. Измотанность снижала скорость реакции.
Вел тоже не спала. Она то ли услышала голоса, то ли почувствовала моё движение, то ли и то и другое разом, но уже была на ногах, сжимая в руках рюкзак и глядя широко раскрытыми, но собранными глазами. Без паники. Оценивая обстановку.
— Сколько?
— прошептала она.
Я прислушался. Сосчитал голоса. Сосчитал шаги — на траве это труднее, но возможно, если знаешь, к чему прислушиваться.
— Четверо, — ответил я.
— Может, пятеро. Вооружены — слышу звон металла. Идут строем.
— Военные?
— Или ополчение. Организованные. Дисциплинированные. Не налётчики.
— Пепельная Мета?
— Возможно. Мы в зоне их патрулирования, если их территория тянется так далеко на запад.
Голоса приближались. Теперь я уже разбирал отдельные слова — обрывки, принесённые ветром, разбитые и заново собранные расстоянием и акустикой.
— ...чисто до западной вехи...
— ...никаких контактов с прошлого...
— ...а что за дым?
Дым.
Наш костёр.
Костёр, который я развёл в амбаре, уверенный, что крыша рассеет дым, а стены скроют свет. Костёр, который был безопасен в долине, где рельеф мешал дальнему обзору, но здесь, на равнинах, виднелся за многие километры.
Я допустил ошибку.
Грубую, элементарную ошибку первогодки.
Другая местность требовала других правил. Законы долины здесь не работали. На равнинах любой источник света, любое тепловое пятно, любой столбик дыма становился маяком. А я зажёг его, не сделав поправку на изменившееся окружение.
Корвус такой оплошности не допустил бы.
Корвус испытал бы отвращение.
— Бежать нельзя, — сказала Вел, считав тактический расклад с той же быстротой, что и я.
— Они видели дым. Идут проверить. Побежим — подтвердим, что представляем угрозу. Если останемся...
— Если останемся, будем в их власти.
— Мы в любом случае в их власти. Бегство только ухудшит дело.
Она была права. Равнины не давали ни укрытия, ни маскировки, ни путей отхода. В долине я мог бы использовать рельеф. Здесь же, в открытой траве под утренним солнцем, побежать означало выдать себя, выдать себя — нарваться на погоню, а нарваться на погоню дисциплинированного военного патруля на открытой местности означало быть пойманным.
— Остаёмся, — решил я.
— Но револьвер не светим. И держимся легенды. Путники, идём на восток. Ничего особенного. Ничего ценного.
— Поняла.
Голоса подобрались к самому амбару.
— Внутри! Выходи! Руки на виду!
Команда прозвучала резко, профессионально, с привычной властностью человека, отдававшего её бессчётное число раз и ожидавшего немедленного подчинения. Без угрозы — пока без угрозы. Но с явным подтекстом, что неповиновение очень быстро изменит этот расклад.
Я опустил нож на землю.
Поднял руки.
И шагнул наружу.
Их было пятеро.
Они выстроились полукругом у входа в амбар с интервалами, обеспечивающими взаимное прикрытие и перекрёстные сектора обстрела. Одеты одинаково — не то чтобы в форму, но единообразно. Тёмная ткань. Кожаные жилеты с усиленными плечами. Сапоги фабричного, а не кустарного вида. Каждый при оружии: двое с арбалетами, один с копьём, один с мачете, а пятый — тот, что отдал приказ, — держал меч.
Меч.
Не нож. Не мачете. Меч. Выкованный, наточенный, лежащий в руке с непринуждённой привычностью долгой практики. Прямой клинок сантиметров шестидесяти в длину, и даже в утреннем свете было видно качество металла — чистого, однородного, ухоженного. То была не найденная на руинах железка. Его выковали. Недавно. И тот, кто знал своё дело.
Державший его мужчина был высок. Лет тридцати. Темноволосый, гладко выбритый — гладко выбритый в мире, где бритвы стали редкостью, а уход за собой обратился в роскошь. Угловатое лицо с резкими чертами и глазами цвета мокрого камня, которые двигались с той же аналитической точностью, какую я знал за собой.
Он оценивал меня.
Я оценивал его.
Два хищника, сошедшиеся на нейтральной полосе и примеривающиеся друг к другу со спокойной, неспешной обстоятельностью, предваряющей либо схватку, либо переговоры.
— Кто такие?
— спросил он.
— Путники. Идём на восток, в Пепельную Мету.
— Откуда?
— С запада. Через долину.
— Долину Харлана?
— Вы знаете Харлана?
Лицо мужчины не дрогнуло, но что-то в нём сместилось — произошёл перерасчёт, поправка.
— Все отсюда и до северного хребта знают Харлана. Он держит заставу в долине. Вы заплатили пошлину?
— Заплатили.
— Чем?
— Это между нами и Харланом.
Пауза. Мужчина с мечом изучал меня. Затем его взгляд скользнул мимо моего плеча туда, где из амбара с поднятыми руками и непроницаемым лицом вышла Вел.
— Вас двое, — произнёс он.
— Молодые. Налегке. Из видимого оружия только нож, — его глаза вновь обратились ко мне.
— Вы либо очень самоуверенны, либо очень глупы.
— А можно и то и другое разом?
Уголки его губ дрогнули. Не улыбка — слишком уж сдержанно. Но знак признания того, что ответ оказался неожиданным и, возможно, пришёлся по нраву.
— Меня зовут Дейн, — представился он.
— Я капитан западного патруля Пепельной Меты. Мы следим за дорогой между поселением и долиной. Дым от костра на равнинах — событие, которое проверяют.
— Понимаю. Костёр был ошибкой.
— Ошибкой, которая могла стоить вам жизни, нарвись вы на кого другого.
— Я в курсе.
Дейн опустил меч. Не убрал в ножны — просто опустил. Полужест. Условное снижение напряжённости.
— Ты сказал, вы идёте в Пепельную Мету. Какое у вас там дело?
— Работа. Пополнение припасов. Сведения. Мы идём дальше на восток.
— Дальше к востоку от Пепельной Меты лежит мёртвый лес. Никто не ходит в мёртвый лес.
— А мы и не пойдём в него. Мы пойдём мимо.
Дейн прищурился. Аналитическая цепкость его взгляда сгустилась — радужки цвета камня словно потемнели, но не от злости, а от интереса. Опасного интереса. Того самого, который означал, что мои слова перекликнулись с чем-то ему известным, с тем, о чём он размышлял и что имело важность, пока ещё скрытую от моих глаз.
— Мимо мёртвого леса, — повторил он.
— И что же вы рассчитываете найти за мёртвым лесом?
— Не знаю.
— Зачем тогда идти?
— Затем, что дорога ведёт на восток.
Ответ был нелепым. Я сам понимал, что он нелепый. Такие ответы напрашиваются на насмешку, пренебрежительную отмашку или на то и другое вместе. Но Дейн не стал смеяться. Не отмахнулся. Он смотрел на меня своими каменными глазами, и за ними что-то шевельнулось — не то узнавание, какое я разделил с Вел, но нечто близкое. Понимание.
— Дорога ведёт на восток, — повторил он, словно пробуя слова на вкус. Проверяя их.
— Это либо самая идиотская вещь, что я слышал за этот месяц, либо самая честная.
— А можно и то и другое разом?
На сей раз Дейн и правда улыбнулся. Чуть заметно. Мимолётно. Улыбка исчезла так же быстро, как появилась, словно трещина в камне, сомкнувшаяся прежде, чем удалось замерить её глубину.
— Пойдёте с нами, — велел он.
— Мы возвращаемся в Пепельную Мету. Двинетесь вместе с патрулём. Это безопаснее, чем идти самим по себе, и заодно послужит вам рекомендацией в поселении. Совет любит знать, кто проходит через ворота.
— А если мы откажемся?
— Тогда пойдёте одни, явитесь к воротам без поручительства и проведёте трое суток в карантине, пока совет будет решать, опасны вы или нет. Выбор за вами.
Выбора тут, по сути, не было. Обычное предложение, обёрнутое во власть и подкреплённое последствиями. Но предложение было разумным, а манера держаться самого Дейна — профессиональная, выдержанная, лишённая агрессивного бахвальства, свойственного большинству встреченных мною вооружённых групп, — говорила о том, что слово этого человека, будучи однажды данным, чего-то да стоит.
— Мы пойдём с вами, — согласился я.
Дейн кивнул. Одним отработанным движением он вложил меч в ножны: клинок вошёл внутрь вслепую, рукоять встала на место с тихим щелчком, выдававшим точную подгонку.
— Становитесь за Мирой и Йонасом, — распорядился он, указывая на двоих своих людей.
— Держитесь группы. В стороны не отходить. И...
— он посмотрел на меня с выражением, умудрившимся сочетать в себе дружелюбие и предостережение, — больше не жгите костров на равнинах.
— Понял.
Мы заняли место в строю.
Патруль взял темп более быстрый, чем хотелось бы для удобства, но не доходящий до изнурительного. Армейский шаг — рассчитанный не на рывок, а на покрытие расстояния, посильный на длинных переходах, с ритмом, который тело, однажды поймав такт, способно поддерживать часами.
Вел подстроилась под него без жалоб. Наблюдая за ней в двух шагах позади, я отмечал, с какой осторожностью она ступает: каждый шаг выверен, каждый толчок гасится контролируемой гибкостью, сводящей к минимуму нагрузку на раненый бок. Ей было больно. Напряжённые складки у глаз подтверждали это. Но она шла сквозь боль так, как вода обтекает преграду, — не борясь с ней и не отмахиваясь, а встраивая её в своё движение и продолжая путь.
Я уважал это.
Я уважал её.
Признание было тихим, внутренним, адресованным лишь той части меня, что вела учёт. Но оно было, оно было честным, и оно стало ещё одной трещиной в конструкции, выстроенной Корвусом.
Дейн отстал от головы колонны и поравнялся со мной. Шаг у него был широким, лёгким — походка человека, проводящего большую часть жизни на ногах и отладившего этот процесс до почти полной непринуждённости.
— Сколько тебе лет?
— спросил он.
— Семнадцать.
— А девушке?
— У неё спроси.
Это он принял.
— Где ты научился оценивать местность?
Я посмотрел на него:
— С чего ты взял, что я оцениваю местность?
— С того, что, выйдя из амбара, ты первым делом проверил позиции моих людей. Не оружие — позиции. Ты просчитывал углы столкновения и пути отхода ещё до того, как вообще присмотрелся к тому, что у нас в руках. Это не инстинкт. Это выучка.
Я промолчал.
— Кто-то тебя учил, — продолжил Дейн.
— Кто-то с военным опытом или около того. То, как ты стоишь: равновесие выверено, вес чуть подан вперёд, центр тяжести опущен. Готов метнуться в любую сторону. Это боевая стойка, приспособленная для обычного стояния. Тот, кто тебя натаскивал, знал своё дело.
— Он мёртв.
— Большинство хороших учителей мертвы. Плохие живут дольше — реже лезут в переделки, где требуются навыки, которым они учат, — он помолчал.
— Он был военным? До Тишины?
— Не знаю. Он не рассказывал.
— Но ты думаешь, что был.
Я подумал о Корвусе. О том, как он двигался, как говорил, как разбивал лагерь, как поддерживал дисциплину. О том, как он называл сон «отбоем», еду — «пайком», а пеший переход — «выдвижением». Словарь исчезнувшей профессии в устах человека, ни разу не объяснившего, где он его набрался.
— Думаю, кем-то он был, — ответил я.
— Раньше. Частью чего-то организованного. Чего-то, требовавшего дисциплины, выучки и умения работать под давлением. Но Тишина сломала систему, в которой он состоял, и остался просто человек с навыками, которым больше не было применения.
Дейн с минуту помолчал. Когда он заговорил снова, его голос изменился — стал не то чтобы мягче, но менее казённым. Более личным.
— В Пепельной Мете есть трое бывших военных. Из прежних. Они особо об этом не распространяются. Но в них это видно — то же самое, что я вижу в тебе. То, как они осматривают комнаты. Как выбирают место при разговоре. Как чутко спят и мгновенно просыпаются. Это особый язык. И он не умирает со смертью мира, который его породил.
— Ты военным не был, — сказал я. Не спрашивая, а утверждая.
— Нет. Когда случилась Тишина, мне было девятнадцать. Студент колледжа. Представляешь? Учился на инженера. Проектировал мосты. А теперь таскаю меч и патрулирую дорогу, которую никто не чинит, — он издал звук: не то усмешку, не то вздох. Что-то среднее.
— Тишина всех переделала в тех, кем они не были. Солдаты подались в пахари. Врачи стали механиками. Студенты сделались солдатами. Нас всех перетасовали. Сдали новые карты. И мы стали разыгрывать их, потому что иначе оставалось только сбросить руку, а сбросить руку означало умереть.
— Похоже, свою ты разыграл неплохо.
— Я свою разыграл. Насчёт «неплохо»
— не знаю. «Неплохо» подразумевает наличие мерила, с которым можно свериться, а в этом мире мерило одно: жив или мёртв, — он сделал паузу.
— Ты станешь любопытным пополнением для Пепельной Меты. Временным или нет.
— Мы не останемся.
— Все так говорят. Некоторые даже всерьёз.
На этом разговор иссяк. Дейн вернулся в голову патруля, оставив меня наедине со своими словами, скрытым в них смыслом и растущим пониманием того, что Пепельная Мета станет не просто очередным пунктом пути, а проверкой на прочность.
Местом, где нашу легенду разберут по косточкам. Где оценят наши припасы. Где наши намерения взвесят на весах нужд поселения, политики совета и того раскола, о котором предупреждал Харлан.
Местом, где безвестность окажется невозможной, заметность — опасной, а каждый разговор потянет за собой последствия далеко за пределы сиюминутного.
Я не был к этому готов.
Я никогда не буду к этому готов.
Но дорога вела на восток, и Пепельная Мета стояла прямо на ней, а готовность была роскошью, которой мир мне никогда не предлагал.
Стены мы увидели за четыре километра.
Харлан говорил про пять. И почти не ошибся: стены были высокими, сложенными из старых дорожных отбойников, но плавные складки равнины скрывали их до тех пор, пока лёгкий подъём местности не открыл их взору разом. И когда они показались, то предстали во всей полноте — периметр из бетона и металла, огораживавший участок площадью, по моей прикидке, около четырёх гектаров. Большой. Больше Серой Гавани. Больше поселения Харлана. Больше всего, что я видел со времён городов, но города в сравнение не шли, потому что они были мертвы, а это место жило.
За стенами возвышались постройки. Не руины — здания. Выстроенные, ухоженные, обжитые. Я различал коньки крыш, дымки очагов, угловатые очертания солнечных панелей, развёрнутых к южному небу. Над всем остальным высилась водонапорная башня, собранная из старой цистерны на каркасе из сварной стали, — ориентир, заметный отовсюду, заявление о собственных возможностях, гласившее: у нас есть вода, у нас достаёт инженерного ума поднять её наверх, а если вздумаете на это покуситься, крепко подумайте о том, что за этим стоит.
— Впечатляет?
— спросил Дейн. Он снова отстал, наблюдая за моей реакцией с удовольствием человека, показывающего дом, который сам помогал строить.
— С осторожностью, — ответил я.
Он рассмеялся. В самом деле рассмеялся. Звук вышел неожиданным — не оттого, что был громким, а оттого, что был искренним. Неприкрытым. Смех человека, нашедшего нечто по-настоящему забавное в мире, где поводов для веселья почти не осталось.
— С осторожностью, — повторил он.
— Мне определённо понравится твоё присутствие в Пепельной Мете, Кезз.
У ворот всё было поставлено основательно.
Не просто брешь в стене с часовым. Настоящие ворота. Двустворчатые. Укреплённые. По бокам — наблюдательные вышки, приподнятые помосты, где стояли дозорные с арбалетами, следившие за подъездной дорогой с вышколенным вниманием людей, понимающих, что стены не значат ничего, если за воротами нет присмотра.
Патруль Дейна узнали и пропустили без проволочек. А вот нас с Вел остановили.
— Новенькие, — пояснил Дейн привратнице — женщине с коротко стриженными волосами и безучастным лицом человека, чья работа сводилась к бумажной волоките, а характер к ней не располагал.
— Путники, идут на восток. Веду на оформление.
— Имена?
— Кезз. И...
— он посмотрел на Вел.
— Вел, — назвалась она.
Охранница сделала запись в журнале. Настоящем учётном журнале — книге с разлинованными страницами — и ручкой, в которой, судя по всему, были настоящие чернила. Наличие письменного учёта подразумевало такой уровень административной организации, какого я не встречал с... да вообще никогда. В Серой Гавани записей не вели. Поселение Харлана держалось на памяти и рукопожатиях. А в Пепельной Мете вели книги.
Книги означали порядок.
Порядок означал власть.
Власть означала опасность.
— Откуда прибыли?
— спросила охранница.
— С запада, — ответил я.
— Через долину.
— Цель визита?
— Пополнение припасов и проход. Мы идём дальше на восток.
Ручка охранницы замерла. Она подняла глаза. Та же реакция, что была у Дейна: секундная заминка, перерасчёт, проблеск интереса в ответ на слово «восток».
— Дальше на восток, — повторила она.
— С этим какие-то проблемы?
— Нет. Просто... необычно. Большинство приходит сюда, чтобы остаться, а не пройти насквозь.
— Мы необычные люди.
Охранница посмотрела на Дейна. Дейн пожал плечами. Жест говорил сам за себя: ребята любопытные, скорее всего безобидные, беру под свою ответственность.
— Допущены, — произнесла охранница, делая пометку в журнале.
— Статус временный. На сорок восемь часов до пересмотра. Жильё выделят в транзитном блоке. В течение шести часов явиться в канцелярию совета для регистрации. Проблем не создавать.
— Не будем, — пообещала Вел.
— Все так говорят.
Мы вошли в Пепельную Мету.
Изнутри поселение обрушилось на органы чувств лавиной.
После долгих дней пустой дороги, пустой долины, пустых равнин скученность трёх сотен человек на четырёх гектарах ошеломляла. Сперва звук: голоса, десятки голосов, накладывавшихся и перекрывавших друг друга. Стук молотков со стройки на севере. Гомон рынка — настоящего рынка с прилавками, товарами и громогласным театром торга. Детские голоса, звонкие и резкие, прорезавшие гул взрослых речей, точно яркая нить — тёмную ткань.
Затем зрение. Повсюду люди. Двигавшиеся с деловитой, слаженной упорядоченностью общины, которая переросла простое выживание и организовалась во что-то близкое к настоящему обществу. Рабочие таскали материалы. Бригада укрепляла участок стены, с ритмичной точностью передавая кирпичи по живой цепочке. Женщина возилась в огороде — не на клочке земли ради пропитания, а в настоящем саду с рассаженными по видам грядками, подпорками для лозы и системой капельного полива из соединённых между собой ёмкостей.
Земледелие. Архитектура. Управление. Искусство — я видел его в узорах, намалёванных на стене, в цветных полотнищах ткани, протянутых между домами, в резной деревянной вывеске над дверью, гласившей: «ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДОМ ПЕПЕЛЬНОЙ МЕТЫ».
Цивилизация.
Не цивилизация древних — не та исполинская, немыслимая, обуянная гордыней цивилизация, что прокладывала шоссе сквозь гранит, запускала машины в небо и уничтожила саму себя с основательностью вида, довевшего до совершенства все орудия, кроме орудия самосохранения.
Нечто меньшее. Более осторожное. Выросшее из пепла старого мира и пытавшееся, при скудных ресурсах и безграничном упрямстве, стать чем-то, что стоит беречь.
Меня это должно было ободрить.
Вместо этого меня охватил ужас.
Потому что цивилизация требовала доверия. Требовала уязвимости. Требовала разобрать до основания именно ту защиту, которая пять лет сохраняла мне жизнь. И я чувствовал, как эта защита — стены, правила, расчёты, тринадцать секунд утренней неподвижности — давит на реальность Пепельной Меты, словно вода на плотину.
Что-то должно было прорвать.
И я не знал, с какой стороны.
— Кезз, — раздался рядом голос Вел. Тихий. Твёрдый.
— Ты опять за своё.
— За что?
— За то, когда ты замираешь столбом, глаза быстро-быстро бегают, а вид такой, будто ты прикидываешь, драться или бежать.
Я заставил себя расслабиться. Вернее, заставил тело изобразить расслабленность, пока разум продолжал работать на полных оборотах. Для большинства людей разница была незаметна.
Но не для Вел.
Для Вел — никогда.
— Я в порядке, — сказал я.
— Знаю, что нет. Но знаю также, что будешь. Так что давай найдём наше жильё, отдохнём и решим, что делать дальше.
Она пошла вперёд. Не дожидаясь меня. Не оглядываясь. Просто зашагала в гущу шума, света и плотной человеческой жизни с тем же ровным, безостановочным напором, который пронёс её через переулок в Верранте, через долину на востоке и через все тяготы между ними.
Я двинулся следом.
Не потому, что мне так велели.
И не потому, что это было логично.
А потому, что где-то за последние пять дней идти за Вел стало способом ориентирования более надёжным, чем любой компас, любая карта и любой свод правил, высеченный мертвецом в моём разуме.
Она шла на восток.
Я шёл с ней.
А Пепельная Мета — сложная, опасная, живая, пугающе цивилизованная Пепельная Мета — сомкнулась вокруг нас словно ладонь.
Не раздавливая.
Пока нет.
Но удерживая.
И я не мог понять, защитная это хватка или собственническая, и подозревал, что верны оба ответа, и знал — знал костями, той самой уверенностью, которую описывала Вел, уверенностью, жившей глубже мыслей и выше инстинктов в узкой безымянной полосе чистого знания, —
я знал, что то, что случится здесь, изменит всё.
Дорога привела нас в Пепельную Мету.
А что Пепельная Мета сделает из нас — и что мы сделаем из Пепельной Меты —
было тем самым вопросом, который дорога задавала с самого начала.
С самого браслета.
С самого вокзала.
С тех самых пор, как человек подобрал плачущего младенца, унёс его на восток, назвал КЕЗ, научил выживать, а потом умер от такой малости, как бактерия, не оставив ему ничего, кроме направления, осколка прошлого и голода, который нельзя было утолить, но невозможно было заставить замолчать.
На восток.
Всегда на восток.
Пока не кончится дорога.
Или пока не кончусь я.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…