Глава 86. ТД: Война (Кумо, Кири), Часть 5
Митокодо Супаку был невозмутимым человеком. Он принадлежал к той породе людей, настолько не поддающихся волнению, что невозможно было представить, чтобы что-то — даже ураган — могло заставить его реагировать.
Это, разумеется, было всего лишь игрой.
Он был таким же человеком, как и все остальные.
Он любил свою семью, свой клан, своих учеников, своего протеже Шина — он также ненавидел, и завидовал, и скучал, и скорбел, и—
В общем, дело было в том, что он чувствовал не меньше, чем любой другой.
Просто он не имел привычки это показывать.
Сейчас, в Мияги, крупнейшем портовом городе Куни, он очень демонстративно не показывал, насколько у него болит голова.
Порт Мияги был не похож ни на какой другой, или по крайней мере ни на какой другой в Куни. Он раскинулся вдоль морского побережья, имел несколько ярусов деревянных настилов и так много пирсов, что порой казалось невозможным их пересчитать.
Большая часть флота самураев строилась и обслуживалась именно в Мияги.
Мияги также был самым популярным портом Куни для торговцев.
Даже когда Куни начала свои атаки — и на основе чакры, и на основе химикатов — порт не закрылся.
Он и не мог, по сути; слишком многие зависели от него.
Вместо этого в город перебросили ещё больше самураев, ещё больше ниндзя, и всё возрастающее количество мер безопасности пыталось, насколько это было возможно, защитить Куни от внешних угроз, всё ещё пропуская внешние блага.
Это было…
Что ж, контрабанда определённо выросла в разы.
И теперь он был здесь — несчастный, мечущийся и совершенно вымотанный, с абсолютно невозмутимым выражением лица.
Его коллега-самурай выглядел так же бесстрастно, но оба они знали правду.
Впрочем, не было смысла это показывать — ничего хорошего не вышло бы из демонстрации того, насколько они напуганы, насколько безумной считают сложившуюся ситуацию.
Самурай — Супаку действительно нужно было начать называть его по имени — тихо выдохнул, когда очередной из мечущихся служащих выбежал из комнаты.
Место было в полном хаосе.
С учётом возросшей контрабанды, постоянной опасности, ненужной и мучительно медленной бюрократии —
Четырнадцать дней.
Он был здесь четырнадцать дней.
Казалось, целую жизнь.
Была весна, знал Супаку, но он этого не чувствовал.
Это ощущалось как какая-то жестокая, глупая шутка.
Мир, казалось, был с ним согласен; при том, что календарь мог утверждать, что зимние месяцы позади, температура и погода всё ещё держались на том же уровне, что и два месяца назад, и даже месяцем раньше.
Это ощущалось как бесконечная зима, из тех, что высасывают силы, пока не останется совсем ничего.
Конечно, он знал, что это не так.
Было прохладнее, чем обычно для этого времени года, это правда, но если бы его не бросили на растерзание волкам, так сказать, он бы не переживал и вполовину так сильно.
Сейчас же, разбираясь с этим бардаком, которым был порт Мияги, всё, о чём он мог думать, — это как было бы приятно немного тепла.
Самурай вздохнул, переложил бумаги и начал писать.
Многочисленные писцы, рассыпавшиеся перед ними, отчаянно пытавшиеся привести в порядок то, что уже было признано десятилетиями бестолкового руководства, не могли справиться со всем в одиночку — их долгом было направлять их, вести к успеху.
Супаку выпрямился, встал.
Писцы вскинули глаза, застыв, как испуганные олени. Ни он, ни самурай не сделали ничего, чтобы заслужить такое обращение, но они оба были элитными военными, командовавшими каждым человеком своего рода в городе, так что он и не ожидал, что они будут вести себя иначе.
Просто это начинало утомлять.
Когда он вышел во внутренний двор, его несколько успокоило — хотя, честно говоря, не сильно — зрелище того, как повседневные функции порта продолжают идти своим чередом.
Его шиноби расположились тут, там и повсюду, высматривая скрытые опасности, пока самураи проверяли бумаги и обыскивали сумки и ящики, а нанятые рабочие грузили и разгружали корабли. Одного человека уводили, на самом краю поля зрения Супаку — но только двое самураев, и никто из остальных, ни из шиноби, казалось, не проявлял особого интереса, так что он предположил, что это была обычная проблема с контрабандой.
Его беспокоила не столько сама контрабанда, сколько то, что они думали, будто смогут провернуть это прямо под носом у Куни.
Они были в порту, в порту, где базировался военно-морской флот самураев, и всё равно люди, казалось, не могли сдержаться.
Это о многом говорило в отношении человеческой природы, был уверен Супаку.
Ему это не нравилось.
Солнце начинало садиться, было холодно, его поставили руководить развалиной только после того, как она начала разваливаться, а человек, с которым он работал, носил такое длинное, раздражающе благородное имя, что Супаку отказывался даже думать о нём из принципа.
Он отставал по бумагам на дни — отставал с самого прибытия — и его отправили сюда специально, потому что Коноха ожидала, что Кири что-то предпримет, и скоро, и им нужно было быть в отличной форме до того, как это случится.
По крайней мере, подумал он, ему не приходится воевать с Кумо.
.
«Я не ожидал, что Страна Молний будет такой морщинистой».
«Морщинистой?»
«Да — горы. Ну знаешь, вверх-вниз, вверх-вниз. Как лоб очень злого континента». Генма прищурился, обводя линии гор на карте, пытаясь описать своё видение.
Куренай, по крайней мере, слушала. «А Страна Огня тогда что?»
«Хм… щека, наверное. С очень-очень густой щетиной — это лес. Ива — нос, весь такой острый и большой, в оспинах от прыщей. Ветер — то, что ниже; его река — как текущий рот».
«А острова?»
«Слюна».
Асума закатил глаза, в раздражении перебирая фигуры сёги, ожидая прибытия Ибики. «Континент ни капли не похож на лицо».
«Ещё как похож—»
«Ни капли!»
«Что тебя так разозлило?»
— спросила Куренай, поднимая взгляд от упражнений с листьями.
«Его отец снова занят — вернулся к войне».
«Вечно эта война. Война то, война сё, теперь ещё война в Стране Чая — неужели людям никогда не надоедает воевать?»
«Мне не надоест!»
— сказал Генма. «Я буду так хорош в бою, что смогу сражаться днями напролёт — как Минато».
Минато, по крайней мере, радовал Асуму. Минато собирался занять пост, и скоро его отец сможет проводить больше времени с ним и остальной семьёй.
Конечно, казалось, что с тех пор, как это впервые пообещали, прошли годы.
Его плечи снова поникли, и он опрокинул доску — ему надоело играть по-хорошему, он просто хотел побыть один. «Уходите!»
«Что?»
«Уходите сейчас же!»
«Ты нам не начальник!»
«Ещё как начальник! Я сын Хокаге! Смотрите на меня!»
И затем, потому что он знал, что если останется, они будут только больше ссориться, а он не хотел ссориться, просто хотел побыть один, Асума выбежал прочь.
Ему показалось, что он чувствует на себе взгляды АНБУ, но никто его не остановил.
Он пронёсся мимо магазинов, жилых домов, клановых комплексов и больницы, затем повернул направо и зашагал к одной конкретной квартире.
Като Дои, похоже, очень удивился, открыв дверь и обнаружив на пороге младшего сына Хокаге.
«Вы родитель».
«Да, я родитель».
«И вы сражались — много — чтобы видеть Шизуне, довели моего отца до бешенства и всё такое».
«Я предпочитаю думать, что довёл его до крайнего раздражения, но да».
«Тогда не думаете ли вы, что мой отец должен сражаться больше, чтобы видеть меня?»
Като Дои замер на мгновение, затем вздохнул, открывая дверь шире и выждав секунду после того, как мальчик вошёл, чтобы его невидимые охранники тоже легко проскользнули внутрь.
«Это постоянная битва, которую ведут все мы, шиноби», — начал объяснять Като, разлив чай для них обоих, «между нашей карьерой, нашими семьями, нашими друзьями и нашими хобби. Нам нужно иметь понемногу от каждого — иначе мы сойдём с ума — но в разные моменты то одно, то другое может выходить на первый план. Пока Шизуне была за пределами города, моё беспокойство за её безопасность означало, что она была в приоритете всякий раз, когда я мог что-то для неё сделать. Теперь я отправляю её в Академию, и к друзьям домой, и даже, — и здесь его голос замедлился, с трудом подбирая слова, — к Цунадэ — а сам работаю, или, пока она спит, иду выпить с друзьями или предаюсь своему хобби — рисованию. Может, я и совмещаю несколько — я ведь работаю с друзьями, и я учу Шизуне садоводству, ещё одному моему хобби».
Асума нахмурился, осторожно отпивая чай. «Как мне стать важнее для моего отца?»
«Что ж», — деликатно сказал Дои, «во-первых, я уверен, что этот разговор будет передан дальше. Это может помочь. Кроме того, ты мог бы спросить его, нет ли у него хобби, которым он мог бы поделиться с тобой — я знаю, что Хокаге каждое утро проводит несколько минут, подрезая бонсай, так что, возможно, он мог бы научить тебя этому».
Лицо Асумы — которое сначала скривилось при мысли о чём-то настолько скучном, как миниатюрные деревья — сменилось другим выражением, которое сообщало наблюдателям, что он вовсе не против скуки, если это означает ещё несколько минут с отцом.
Дои постарался не поморщиться.
«Затем, конечно, ты можешь восполнить время, которое не можешь провести с отцом, школой, друзьями и собственными хобби».
Это Асуму не заинтересовало. «Я уже так и делаю», — сказал он, и в его голосе появилась лёгкая нотка нытья. Он заметил это, снова отпил — мальчик действительно был очень умным, всего лет семи, а уже принимал уроки этикета близко к сердцу. Он даже выбрал человека, с которым, по разумным ожиданиям, ему могло быть позволено поговорить на эту тему, учитывая, что у Дои не было клановых обязательств, но через свою племянницу он был тесно связан с одной из учениц самого Хокаге.
«Боюсь, у меня нет других предложений», — сказал Дои несколькими минутами позже. Большинство его советов, похоже, и так не особо пригодились, но по крайней мере Асума, казалось, более или менее уверился, что его отец, при всех его недостатках, любит его и хочет проводить с ним время.
«Тогда ладно», — сказал Асума. «Мой брат всё равно пообещал потусоваться со мной после своей тренировки по тайдзюцу». И он ушёл.
.
Учиха Обито смотрел в пустоту. Он видел немного, но в тусклом свете это, казалось, не имело значения.
Его команда оставила его.
Его клан — нет, что уже кое-что, но они не могли вылечить его, не могли ничего сделать, чтобы исправить его глаза.
Вместо этого он лежал в постели весь день и ждал.
Чего, интересно?
Чтобы набраться смелости покончить с собой?
Эта мысль определённо посещала его разум чаще в последнее время.
Его семья пришла бы в ужас, так что он не сделал бы этого, но—
Он ненавидел чувствовать себя бесполезным, чувствовать себя брошенным.
В комнату ворвался порыв ветра, и нос Обито сморщился — он думал, что окно закрыто. Он прищурился, пытаясь разглядеть что-то сквозь тусклую пустоту, но тени не желали обретать форму.
Вместо этого заговорил голос.
«Ты знаешь меня?»
«О», — сказал Обито, «да». Он узнал бы этот голос где угодно.
«Хорошо». Голос, казалось, улыбнулся, оценив, что его узнали. «Тогда приступим; у меня есть к тебе предложение». Несколькими короткими фразами, каждая из которых была завлекательнее предыдущей, голос пообещал Обито вернуть его глаза, вернуть его силу, пообещал даже больше силы, чем прежде — идею, которую Хокаге не поддержал бы, признал голос, отсюда и секретность, но только из-за риска, из-за возможной боли для Обито. Голос оставил выбор на усмотрение мальчика — «разве не тебе решать, стоят ли возможные выгоды этого?»
Глаза Обито быстро заморгали, сдерживая слёзы. Это—это—это было именно то, чего он хотел. Именно то, что Учиха не могли ему дать, что его команда не удосужилась даже попытаться. Что такое риск, что такое боль? По крайней мере, так он сможет смотреть своей семье в глаза в загробной жизни. По крайней мере, так его смерть — если она случится — может что-то значить. «Да», — сказал Обито, почти не раздумывая. «Да, Саннин Орочимару. Я доверяю вам».
Мальчик и призыватель змей исчезли.
.
Менее чем через двадцать минут Учиха Фугаку, глава клана Учиха, стоял перед Хокаге.
Намикадзе Минато кипел прямо за ним, а — после не менее чем трёх неудачных попыток выставить его — Хатаке Какаши мрачно сверлил взглядом угол.
Учиха Обито пропал, и это очень многих людей очень сильно расстроило.
«Я полагаю, Полиция Учиха более чем способна—»
«Они нашли его?»
Рот Фугаку открылся, но он заколебался, не желая говорить то, что все и так знали.
Хокаге повторил снова. «Они нашли его?»
Снова тишина.
Пауза, и затем самый старший человек в комнате повернулся к ученику своего ученика. «Можешь задействовать любые ресурсы, которые сочтёшь необходимыми».
Минато, а вместе с ним и Какаши, исчезли на букве «ы» в слове «необходимыми».
Фугаку выглядел недовольным, но и не злым. Тем не менее, существовали надлежащие каналы — «С основанием Конохагакуре Учиха было дано право на внутренние—»
«Это не просто внутреннее дело. Если ты забыл, Учиха Обито всё ещё числится в списках как раненый шиноби. Мы посреди войны, и ты, и я знаем, на что готовы пойти наши враги ради одного из твоих глаз».
Фугаку напряжённо кивнул. Он не думал, что это внешняя угроза — мальчик за последние несколько недель стал апатичным, и его сиделки предупреждали о растущей депрессии — но это была абсолютно возможная версия, которую нельзя было упускать из виду. Тем не менее…
«Это случилось в стенах Конохи—»
«Которые всего лишь стены. Их можно пробить». Пауза, когда оба мужчины поняли, что их доводы услышаны, затем Хокаге снова подался вперёд. «Намикадзе Минато приходит сюда с самого Битвы у Моста Каннаби, спрашивая, почему он не получает никаких известий и ему не позволяют поговорить с Обито напрямую. Я, разумеется, пересылал эти сообщения тебе, хотя уверен, что ты получал их и напрямую в избытке, но не стал углубляться; внутренние клановые дела хорошо защищены в Конохагакуре.
Тем не менее, Намикадзе Минато займёт моё место, когда эта проклятая война закончится. И когда это случится, он будет ждать ответов, ответов на вопрос, почему ты держал мальчика спрятанным. Тебе лучше надеяться, что мы найдём его быстро, иначе Минато обвинит в этом и тебя».
«Вы признаёте, что он слишком полагается на эмоции вместо логики?»
«Я признаю, что он, как и я, как и ты, человек. Люди не склонны хорошо переносить угрозы своим близким, а Учиха Обито был его учеником. Я отправлю свой собственный отряд искателей незамедлительно. Пожалуйста, используй свои ресурсы, как сочтёшь нужным».
Колкое замечание, затем, чтобы завершить встречу — напоминание о том, что действия и бездействие имеют последствия.
Фугаку нахмурился, но послушно вышел.
В идеале полиция нашла бы тело мальчика раньше, чем его бывший сэнсэй.
.
Полиция не нашла тело мальчика.
Не нашёл его и Минато, и никто другой, если на то пошло.
Было такое ощущение, что он испарился.
Рин разбудили через три часа после начала первого отдыха, который она получила после четырнадцатичасовой операции, и она была в форме и рядом со своим сэнсэем, даже не успев смыть корку с глаз.
Псы Какаши, казалось, были повсюду — их было всего три, больше всего он когда-либо пытался призвать одновременно, но они носились по всему комплексу Учиха с энергией беззаветной преданности.
Нинкен Инузука, отличавшиеся по своим разнообразным человеческим партнёрам, послушно трусившим за ними, были не намного спокойнее.
И всё равно—
Ничего.
Ничего.
Ничего.
Минато зарычал.
Это был низкий звук, что-то вроде урчания, звук, говоривший о великой муке для того, кто его издал.
Узумаки Кушина, разговаривавшая с некоторыми исследователями — Рин узнала только исследователя Яманаку Сакуру и, конечно, Саннинов Орочимару и Джирайю — о методах отслеживания фуиндзюцу, уставилась на него.
Все остальные очень старались не смотреть.
К этому моменту все уже были обеспокоены.
Рин знала достаточно, чтобы понимать: Учиха с самого начала подозревали самоубийство.
Она могла бы сказать им, что это глупо — он бы никогда так не сделал, не с его семьёй и командой, о которых нужно думать.
Они и сами скоро это поняли, в конце концов, после того как проверили все обычные места для самоубийства, а его там не было.
Потом они тоже начали выглядеть обеспокоенными.
Её команда была обеспокоена с самого начала.
Учиха был бы огромным приобретением для любого из врагов Конохи. Дефектные глаза могли бы даже считаться преимуществом для его похитителей; легко держать его под контролем, а потом можно просто индоктринировать его потомство с рождения.
Прошли годы с тех пор, как была последняя успешная попытка похищения.
Похищение Узумаки Кушины было последней попыткой, подумала Рин, так что неудивительно, что она так быстро включилась.
И всё равно—
Все эти люди, столько гениев среди них, столько опытных, и—
Ничего.
Ничего.
Ничего.
Рин была готова закричать.
Она огляделась, посмотрела на сосредоточенные, но всё более безнадёжные лица и решила, что она — девушка-подросток. Ей можно поплакать.
Какаши поморщился, когда она начала, но—
Она всегда забывала, что люди склонны перенимать некоторые черты своих призывных существ.
Его вой, полный горя и гнева и недоверия, напомнил ей об этом.
Псы присоединились следом, затем их сэнсэй вскрикнул, затем всё больше и больше голосов, голоса тех, кто знал Обито, кого он затронул, кричащих в ярости от его отсутствия.
.
Далеко-далеко, в комнате, казалось, без дверей и окон, Учиха Обито сел и прислушался.
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…