Глава 6. я дивизия (часть 1)
Глава 185. 5-я дивизия (часть 1)
Глава двадцать четвёртая. 5-я дивизия (часть 1)
Под командованием Ду Юймина более 60000 китайских солдат 5-й армии отказались от безопасного пути отступления в Индию и двинулись на север. Только если они успеют пройти через Мьичину раньше японских войск, у них появится шанс живыми вернуться в Китай.
Под палящими лучами солнца температура поверхности земли уже превысила шестьдесят градусов: стоило проехать автомобильной шине или ступить человеческому башмаку, как на дороге оставался глубокий или мелкий след.
В такую изнуряющую жару неведомо сколько китайских солдат, опустив головы, молча брели по шоссе речной долины, ведущему из Мандалая в Мьичину. Исход кампании был уже предрешён, враг окружал их с трёх сторон, и на лицах этих китайских бойцов больше не осталось того высокого порыва и готовности отдать жизнь за родину и народ, какими они горели, впервые вступив в Бирму; теперь там читались лишь острая жажда безопасности и покоя после сокрушительного поражения, нетерпеливое стремление поскорее вернуться домой да двойная — душевная и телесная — усталость после долгого изматывающего перехода.
Куда ни кинь взгляд, колонна из более чем 60000 китайских военных тянулась серой рекой, устало и безмолвно текущей вперёд.
Индия, Импхал!
Индия, Кохима!
Индия, Вунто!
……
Развилка за развилкой, на которых можно было свернуть к Индии, медленно оставались позади этого длинного серого дракона, и лишь когда колонна дошла до Вунто, она наконец остановилась. Потому что… только что пришла телеграмма из штаба армии: Мьичина — единственный оставшийся у китайского экспедиционного корпуса проход, через который ещё можно было благополучно вернуться в Китай, эта последняя надежда — была захвачена японскими войсками!
Глядя на зажатую в руке телеграмму из штаба армии, Ду Юймин поистине оцепенел. Стояла глубокая ночь, окрестные горы тонули в тёмном безмолвии, но стоило обвести их взглядом, как на душу наваливалась ещё более гнетущая и тяжкая тоска. Солдаты, прошагавшие весь день и дошедшие до крайнего изнеможения, сидели у обочины, привалившись к камням и стволам больших деревьев; никто не хотел разговаривать, и вокруг слышалось лишь тяжёлое дыхание множества людей да виднелись глаза, тускло поблёскивавшие в темноте под холодным светом луны.
Ду Юймин знал, что все смотрят на него, и хотя он старался держать себя в руках, его пальцы, сжимавшие бланк телеграммы, всё же едва заметно подрагивали. Непрерывные бомбёжки и обстрелы вражеской авиации день за днём, бесконечное отступление, в котором они походили на стаю бездомных псов, более 60000 подчинённых, за которых он обязан был отвечать, и безвыходное положение без всякой надежды на помощь — всё это мало-помалу подтачивало волю командующего.
Как блестящий военачальник, Ду Юймин, разумеется, мог рассчитать, что противник, захвативший Мьичину и обладавший столь высокой мобильностью, никак не мог быть крупным соединением вроде главных сил 56-й дивизии — по обычным прикидкам, там было самое большее два полка, около четырёх-пяти тысяч человек. А главное, эти два полка после дальнего стремительного броска и захвата Мьичины наверняка выбились из сил, тогда как в его руках всё ещё оставались четыре основные дивизии, более 60000 бойцов: если приказать собрать абсолютно превосходящие силы и взять Мьичину штурмом, быть может, ещё удастся пробить дорогу на родину.
Но нынешняя 5-я армия уже не была прежней 5-й армией, и если штурм Мьичины захлебнётся, а преследующие их по пятам японские войска обойдут с тыла, 5-я армия будет обречена погибнуть здесь вся до последнего человека!
……
Услышав отданный Ду Юймином приказ, Дай Аньлань, Чжоу Чжицзай, Гао Цзижэнь и Лэй Чжэнь, которые в штабе 200-й дивизии склонились над картой и что-то обсуждали, разом вскинули головы.
— Отступать? В обход Могауна бросить машины и уйти в горы? Вести в горах партизанскую войну против врага? А затем выждать случай и пробиваться к границе?!
По мере того как вестовой передавал приказ, глаза у всех четверых округлялись всё сильнее. Наконец Гао Цзижэнь не выдержал:
— Да что стряслось с командиром армии?! В нашем нынешнем положении, стоит нам бросить грузовики и танки и уйти в глухие горы, система управления войсками окончательно развалится! Тогда мы перестанем быть воинской частью, а превратимся в разрозненных беглецов, в бродячие шайки, в толпу хотя и строго обученного, но неуправляемого сброда!
— Я полагаю, уход в горы для партизанской войны совершенно не соответствует нынешнему положению наших войск.
Чжоу Чжицзай поправил очки и, ткнув пальцем в карту, произнёс:
— Здесь тянутся сплошные горные хребты, покрытые первобытными джунглями с влажными тропическими лесами. Наши солдаты никогда не проходили подготовки по выживанию в диких джунглях, тылового снабжения нет — в таких условиях не то что партизанскую войну вести, боюсь, даже элементарное выживание обеспечить не удастся. И самое главное: здесь Бирма, а не Китай. Мы не знаем местности, а коренные бирманцы повсеместно настроены к нам враждебно, никакой помощи от них мы не дождёмся. Как может долго держаться партизанская война без поддержки населения?
Дай Аньлань всё это время едва заметно кивал, но внезапно прозвучавший голос Лэй Чжэня заставил его невольно вздрогнуть всем телом:
— Ду Юймин испугался!
— Ду Юймин упорно отказывался отступать в Индию, и это мужество заслуживает уважения! Но за эти дни бесконечного отхода, под ежедневными непрерывными ударами вражеских бомбардировщиков и истребителей, в полной изоляции, да ещё под гнётом ответственности за собственное решение, за победу или поражение, за жизнь и смерть десятков тысяч подчинённых, мужество нашего командира армии Ду Юймина, должно быть, иссякло до дна!
— Сказав это, Лэй Чжэнь вынес окончательный приговор: — А раз не стало мужества, то, по-моему, и способности Ду Юймина командовать пришёл конец.
У Дай Аньланя, Чжоу Чжицзая и Гао Цзижэня непроизвольно задёргались брови: слова Лэй Чжэня прозвучали слишком уж едко и настолько прямолинейно, что с ними почти невозможно было смириться, но все они прекрасно понимали — скорее всего, именно в этом и кроется истинная причина!
— Разрешите доложить!
В этот миг во временный командный пункт стремительно вбежал оперативный офицер штаба; откинув полог армейской палатки, он громко выкрикнул:
— Господин комдив, Сунь Лижэнь увёл свои войска!
Услышав эту весть, Дай Аньлань и остальные снова переменились в лице.
Ведь Сунь Лижэнь был не какой-нибудь мелкой сошкой, а командиром 38-й дивизии!
Гао Цзижэнь тут же резко спросил:
— Что именно произошло, докладывай подробно!
— Есть!
— Оперативный офицер тяжело перевёл дух и продолжил доклад: — Сейчас некоторые части, получив приказ, уже бросили машины и полезли в горы, и в тех частях, что поднялись первыми, начался полный хаос! Все бегут сломя голову, офицеры поначалу ещё пытались навести порядок, а под конец и сами побежали вместе со всеми! Сунь Лижэнь из 38-й сказал, что если так пойдёт дальше, войска неминуемо погибнут до единого, и уж лучше увести людей в Индию, чтобы сохранить хоть один шанс на спасение. Поэтому он не повёл свою дивизию в горы, а внезапно захватил грузовики и броневики, брошенные другими частями у подножия, и рванул в сторону Индии!
Щёлк!
Пальцы Дай Аньланя разжались, и зажатый в руке красно-синий карандаш упал на расстеленную перед ним военную карту. Когда отряд врага внезапно атаковал штаб, он не поддался панике; когда он приказал бить из орудий по собственному командному пункту и первый же снаряд разорвался прямо над его головой, он не поддался панике; когда он вёл кровавый бой за город Таунгу против врага, превосходившего его числом в несколько раз, он не поддался панике; но сейчас все присутствующие ясно видели: в душе Дай Аньланя тоже воцарилось смятение.
А в это самое время все остальные части, получившие приказ уходить в горы для партизанской войны и уже приступившие к его выполнению, пришли в полное расстройство!
Недаром в народе говорится: солдат крепок отвагой полководца, а полководец — душа солдата. Когда сам командующий теряет голову, как могут не потерять её его подчинённые?!
А то, что Сунь Лижэнь во главе 38-й дивизии прямо перед лицом врага ослушался приказа и повернул в Индию — независимо от того, прав он был или виноват, — этот его поступок и уход всей 38-й дивизии, несомненно, нанесли самый тяжёлый и последний удар по 5-й армии, которая из-за потери самообладания командиром армии Ду Юймином и без того уже утратила внутреннее единство.
— Пойдёмте посмотрим!
Когда Дай Аньлань вместе с Лэй Чжэнем и остальными быстрым шагом вышел из временного штаба дивизии, они, хоть и были морально готовы, всё равно остолбенели от представшей перед ними картины. Куда ни кинь взгляд — в горах и джунглях, насколько хватало глаз, повсюду мелькали серые фигуры бегущих во весь дух людей, а на горных склонах и по обеим сторонам дороги валялось оружие, которое на поле боя военный обязан беречь как вторую жизнь.
Гордость 200-й дивизии — те самые грузовики и танки, на покупку которых государство потратило невесть сколько золота и которые доставили сюда с таким трудом, — так и не успев проявить себя в бою, были брошены своими прежними хозяевами. Распахнутая дверца кабины, которую никто не потрудился захлопнуть, всё ещё тихонько покачивалась, словно по-своему протестуя против происходящего.
Глядя на всё это, Дай Аньлань и стоявшие рядом самые доверенные его подчинённые переглянулись, и каждый прочёл во взгляде другого одно и то же: крушение армии подобно обвалу горы!
— Судя по виду этих частей, они получили приказ уже давно, иначе не дошли бы до такого состояния, — в недоумении произнёс Чжоу Чжицзай, как-никак бывший начальником штаба.
— По всем правилам подобный приказ командир армии должен отдавать, собрав командиров дивизий, или, по крайней мере, разослать вестовых во все части одновременно. Почему же только наша 200-я дивизия получила распоряжение командира армии лишь сейчас?
— Потому что он колебался!
Снова раздался тихий и холодный голос Лэй Чжэня, и лишь в этот миг Дай Аньлань с удивлением обнаружил, что, быть может, из-за слишком многих пережитых в прошлом душевных ран Лэй Чжэнь, несмотря на свою молодость, уже смотрел на мир глазами человека, видящего людские сердца насквозь:
— Ду Юймин испугался, но в глубине души он смутно понимает, что его решение ошибочно. Поэтому он подсознательно придержал 200-ю дивизию: так, если он передумает, под рукой останется хотя бы одно боеспособное соединение, останется простор для манёвра. Вот только командир армии Ду Юймин совершенно упустил из виду, какой сокрушительный удар нанесли по солдатам десять дней беспорядочного отступления; он не провёл должной разъяснительной работы, не сумел заново пробудить в бойцах отвагу, и те части, что уже ушли в горы, теперь никому не под силу вернуть в строй!
Сунь Лижэнь увёл 38-ю дивизию, а 22-я и 96-я дивизии уже рассеялись по бирманским горам, мечась по склонам, точно мухи без головы. Из всей 5-й армии — четырёх основных дивизий и частей армейского подчинения общей численностью свыше 65000 человек — к этому моменту единственным соединением, которое ещё с грехом пополам сохраняло строй и могло называться войском, осталась одна лишь 200-я дивизия!
— Я немедленно возвращаюсь в штаб. Силами одной нашей дивизии Мьичину нам не взять, но уходить в горы партизанить мы ни в коем случае не должны, а уж рассыпаться при первом шаге в горы — и подавно. Я обязан найти для 200-й дивизии путь домой!
Воистину, лишь среди бушующего моря познаётся истинный герой: в такую минуту первым очнулся от оцепенения начальник штаба Чжоу Чжицзай; отдав честь Дай Аньланю, он зашагал прочь, даже не оглянувшись.
— Чжицзай прав, нашей 200-й дивизии никак нельзя рассыпаться. Я сейчас же соберу всех офицеров от командира роты и выше и поговорю с ними. А через них передам каждому солдату: чем тяжелее обстановка, тем крепче мы должны держаться друг за друга, иначе погибнем ещё быстрее!
Гао Цзижэнь тоже мгновенно понял, что ему делать, и, откозыряв Дай Аньланю, поспешил следом.
— Ни грузовики, ни танки, ни броневики, ни орудия мы не в состоянии производить сами — всё это куплено за границей за огромное количество золота. Мы покупали это оружие, чтобы давать отпор внешнему врагу, а вовсе не для того, чтобы оно досталось противнику в качестве трофеев и потом стреляло в наших же соотечественников!
Лэй Чжэнь вскинул руку к козырьку перед Дай Аньланем и глухо произнёс:
— Раз мы не можем забрать технику с собой, я возьму Взвод особого назначения и взорву все грузовики, танки и броневики до единого!
Десятого мая тысяча девятьсот сорок второго года экспедиционный корпус под командованием Ду Юймина был вынужден бросить автотранспорт и войти в долину Хукаунг. А 200-я дивизия — единственная часть, вошедшая в долину в полном боевом порядке, — намеренно замедлила шаг, чтобы помочь штабу армии сдержать погоню, в результате чего была отрезана противником, попала в окружение и потеряла связь со штабом армии.
В бирманских горах враг, превосходивший 200-ю дивизию числом в несколько раз, неотступно гнал и теснил её; части дивизии раз за разом рассеивались под ударами, но благодаря могучей сплочённости офицеров снова и снова собирались воедино. В таких условиях предложенная командиром армии Ду Юймином партизанская тактика была совершенно неосуществима: китайские солдаты оказались в чужом, незнакомом краю, да ещё и не знали местного языка. К тому же в последние годы в Бирме ширилось национально-освободительное движение во главе с генералом Аун Саном; местные жители ненавидели британских колонизаторов, а заодно и китайцев, помогавших британской армии. Проводники наотрез отказывались вести китайские войска — доходило до того, что Дай Аньлань в отчаянии яростно хлестал стеком по собственным сапогам, — и более того, туземцы доносили японцам о каждом передвижении китайских частей. Из-за этого 200-я дивизия непрерывно подвергалась преследованию, не говоря уже об остальных войсках, которые, едва углубившись в горы, тут же превратились в неуправляемую толпу.
Глядя на дивизию, которая всего за десять дней преследования и боёв растянулась всё сильнее, а управляемость в ней дошла до грани полного краха, Дай Аньлань невольно горько усмехнулся. Если так пойдёт и дальше, то без снабжения и подкреплений, в плотном кольце врагов, когда кончилось всё продовольствие и бойцы уже начали жевать древесную кору, чтобы утолить голод, 200-я дивизия под яростным натиском противника продержится от силы ещё три дня — и то это будет чудом!
И вот именно в тот вечер, когда войска встали лагерем на ночлег, Дай Аньлань обнаружил, что Лэй Чжэнь исчез, а вместе с ним исчез и находившийся под его началом Взвод особого назначения.
— Ушёл — и ладно, ушёл — и к лучшему.
Дай Аньлань и сам не заметил, сколько горечи прозвучало в эту минуту в его голосе:
— Лэй Чжэнь с малых лет вырос в горах, здесь он всё равно что дома, да и обученный им самим Взвод особого назначения хоть и невелик числом, но куда лучше приспособлен для горной партизанской войны. Действуя самостоятельно, они имеют гораздо больше шансов выжить и добраться до родной границы, чем если останутся с нашей дивизией, которую враг вот-вот разобьёт окончательно.
— Нет, господин комдив, я думаю совершенно иначе.
Чжоу Чжицзай тихо произнёс:
— Пробыв с Лэй Чжэнем бок о бок столько времени, вы, господин комдив, лучше кого бы то ни было знаете его нрав. Бежать с поля боя из трусости — совсем не в духе Лэй Чжэня. Полагаю, он ушёл не попрощавшись потому, что нашёл дело, которое счёл более важным, чем идти вместе с 200-й дивизией, но знал: скажи он вам об этом прямо, вы ни за что не дадите согласия.
Услышав слова Чжоу Чжицзая, Дай Аньлань наконец-то облегчённо вздохнул, но стоило ему на миг задуматься, как он снова изменился в лице:
— Чжицзай, ты хочешь сказать…
— Господин комдив, вы сами сказали, что Лэй Чжэнь вырос в горах и лучше всех разбирается в ведении боя в горных джунглях. И вы же, господин комдив, сказали, что враг вот-вот рассеет нашу 200-ю дивизию.
Чжоу Чжицзай повернул голову и посмотрел назад, на дорогу, которую они шаг за шагом прошли собственными ногами, на погружённые во тьму деревья и камни вокруг; его глаза ярко блестели в темноте. Про себя Чжоу Чжицзай думал об одном: «Лэй Чжэнь, ты ведь решил во главе Взвода особого назначения партизанскими вылазками непрерывно тревожить врага, чтобы замедлить его натиск? Но перед лицом яростного наступления одного или нескольких полков, а то и всей 56-й дивизии в полном составе, много ли хлопот сможет доставить им один ваш взвод? Мне правда не хочется так говорить, но я не могу не признать: то, что ты сейчас затеял, поистине подобно богомолу, пытающемуся лапками остановить колесницу!»
Чжоу Чжицзай угадал, но в то же время и ошибся!
Лэй Чжэнь действительно остался со Взводом особого назначения на пути следования 200-й дивизии, однако он вовсе не собирался изматывать противника партизанскими вылазками и сбивать темп его наступления. Как верно заметил Чжоу Чжицзай, силами одного-единственного взвода тревожить целый полк, а то и дивизию — всё равно что богомолу пытаться удержать колесницу!
Поэтому первый приказ, который Лэй Чжэнь отдал Взводу особого назначения, гласил:
— Оборудовать оборонительную позицию!
Ни один человек не заколебался. Каждый сбросил с плеч двойной боекомплект, который они намеренно взяли с собой по приказу Лэй Чжэня, выхватил сапёрную лопатку и принялся стремительно рыть землю. Не прошло и часа, как вдоль гребня этого горного склона — в самом удобном для пешего перехода месте — они отрыли простую траншею с бруствером и стрелковыми ячейками.
Указав себе за спину — на крутой склон с перепадом высот более двухсот пятидесяти метров, изрезанный волнистыми гребнями, усеянный огромными валунами вперемешку с густыми зарослями джунглей и защищённый с тыла естественным горным обрывом, — он во весь голос скомандовал:
— Ло Три Пушки, вон там высоко подними наш государственный флаг!
Флагштока не было, поэтому Ло Три Пушки прямо тесаком срубил деревце метра три-четыре длиной и, даже не обрубив на нём мелкие ветки и сучки, привязал к этому стволу государственный флаг, который их Взвод особого назначения всегда носил с собой у самого сердца, куда бы ни шёл. Когда Ло Три Пушки высоко поднял на вершине склона это пробитое пулями знамя, хранившее память о самых славных подвигах Взвода особого назначения 598-го полка на земле Бирмы, и тугой горный ветер развернул огненно-красное полотнище с белым солнцем на синем небе, озаряющим ясный мир, Лэй Чжэнь яростно рявкнул:
— Смирно! Равнение на знамя!
Вжик!
В то же мгновение сорок две одинаково крепкие правые руки резко взметнулись вверх и одновременно приложились к вискам. В то же мгновение сорок две пары глаз засветились изнутри и под лучами солнца блеснули капельками влаги. В то же мгновение каждый из них вслед за Лэй Чжэнем запел самую бесстрашную боевую песню их 200-й дивизии. Если бы в этот миг история могла застыть навечно, если бы глаза каждого из них смогли пронзить туман времён и увидеть грядущее могущество и взлёт Китая, если бы их уши смогли услышать яростный рык дракона будущего Китая — они поистине должны были бы расхохотаться во весь голос, радостно и безудержно!
Потому что полковой песней их 200-й дивизии был «Марш добровольцев»
— творение знаменитого композитора-патриота Не Эра, вложившего в него всю кровь своего сердца, гимн, которому суждено было звучать на китайской земле в веках и передаваться из уст в уста миллионами людей!
Боевая песня дивизии, ставшая государственным гимном! Какая это слава и какая гордость?!
Вставай, кто рабом стать не желает!
Из нашей плоти и крови построим новую Великую стену!
Для китайской нации настал час смертельной опасности,
Из каждой груди рвётся последний призывный клич.
Вставай! Вставай! Вставай!
Мы все как один
Сквозь вражеский огонь — вперёд!
Сквозь вражеский огонь — вперёд!
Вперёд! Вперёд! Вперёд!
Без вычурных мелодий, без напускного пафоса несколько десятков солдат стояли на этой земле, которой в самом скором будущем суждено было превратиться в выжженное огнём войны чистилище, в последнее пристанище для мёртвых и потерянный рай для живых, и, вложив в голос всю свою любовь, выплеснув всю свою ненависть, всю страсть и отсутствие малейшего сожаления, изо всех сил пели, изо всех сил кричали эту песню.
Когда их голоса слились воедино, разрывая этот небосвод и рассекая несправедливость неба и земли, невыразимое чувство мало-помалу разгорелось и вскипело в их жилах, в их крови, в самых глубинах их душ.
Когда песня окончилась, но отзвуки её ещё витали в воздухе, а кровь бурлила в груди, Лэй Чжэнь резко обернулся и громогласно выкрикнул:
— Человеку отпущен один век, как траве — одна весна; прожить его ярко и грозно — о чём тогда жалеть перед смертью?! Скажу вам прямо: я поведу вас в бой, чтобы устроить здесь заслон против врага и прикрыть отход 200-й дивизии. И ещё скажу: силами одного взвода сдерживать натиск целого полка, а то и дивизии — это всё равно что мотыльку лететь на огонь, это верная смерть! Кто не желает принимать в этом участия, может уйти сам — я, Лэй Чжэнь, никого неволить не стану!
Бойцы Взвода особого назначения ещё не успели ответить, как вдруг услышали яростный рёв:
— А кто сказал, что вас всего один взвод?!
Лэй Чжэнь улыбнулся, по-настоящему улыбнулся. Бойцы Взвода особого назначения стояли спиной к склону и не видели того, что видел он: около роты солдат во главе с капитаном уже поднимались к ним, привлечённые высоко реющим на вершине государственным флагом и оборонительными укреплениями, возведёнными вдоль самого удобного для ходьбы горного гребня.
Тот, кто сам не прошёл через всё это, никогда не поймёт, какое чувство всколыхнулось в груди разбитых солдат — военных, которых враг гнал взашей так, что они крутились волчком, не смея и не имея сил обернуться для отпора, — когда они вдруг увидели свой государственный флаг, услышали свою боевую песню и заметили линию окопов, воплощавшую солдатскую стойкость, несгибаемость и готовность биться насмерть!
— Вы что, смерти не боитесь? Или плохо расслышали мои слова?
Лэй Чжэнь вперил взгляд в шедшего впереди капитана и рявкнул:
— Я собираюсь повести братьев, готовых пойти за мной, в заслон против погони, висящей на хвосте у 200-й дивизии! Раз они осмелились преследовать целую дивизию, значит, их там самое меньшее полк, а следом за ними, чего доброго, идут главные силы 56-й дивизии! Это бой без малейшего шанса выжить, верная гибель — вы и впрямь решитесь в него вступить?!
— У тебя, парень, всего один взвод, несколько десятков человек, а ты осмелился поднять здесь государственный флаг, отрыть окопы и ждать схватки с полком, а то и с целой дивизией — перед такой смелостью я, Сяо Даюн, снимаю шляпу!
Капитан, командир роты Сяо Даюн, с силой ударил себя кулаком в грудь и громогласно проревел:
— Но ты и других за пустое место не держи! Думаешь, один ты здесь такой герой, один ты, мать твою, смеешь биться с врагом насмерть? Я тебе так скажу: тех, кто смерти не боится, полным-полно! Я, Сяо Даюн, за всю эту дорогу не раз говорил себе: у меня, мать твою, не хватает духу самому остановиться и взвалить всё на свои плечи, но если найдётся смельчак, который решится, как заяц, лягнуть орла и вцепиться зубами в этих черепашьих выродков и сукиных детей у нас за спиной, то будь он хоть зелёным новобранцем, я, Сяо Даюн, со всей серьёзностью отдам ему честь, встану за его спиной и поступлю в его полное распоряжение!
В самом деле, слова Сяо Даюна в точности выражали сокровенные мысли части тех разрозненных солдат, что блуждали сейчас по горам и джунглям. Среди них было немало горячих и отважных храбрецов, но перед лицом повального бегства десятков тысяч людей, когда каждый вокруг думал лишь о том, как унести ноги, даже если бы они захотели развернуться лицом к врагу и схватиться с ним не на жизнь, а на смерть, — какой прок от одного или нескольких человек? Даже собери они всю свою волю в кулак, боюсь, не успели бы они встать стеной, как хлынувшая следом лавина бегущих смела и рассеяла бы их! А в общей толпе беглецов их собственная смелость мгновенно падала до самого дна!
Вот почему Лэй Чжэнь и приказал отрыть траншею на самом удобном для прохода участке склона. Эта траншея предназначалась не для того, чтобы остановить наступление врага, а для того, чтобы остановить собственных отступающих солдат — остановить их панику, остановить их разгром, остановить тот страх, что разрастался в них с каждым шагом слепого бегства!
Собственно, Сяо Даюну и говорить ничего не требовалось: Лэй Чжэнь и сам видел, что стоящий перед ним командир роты — настоящий храбрец! Не будь у него отваги первому идти в огонь и умения внушить доверие подчинённым, его люди разбежались бы кто куда ещё тогда, когда две дивизии, едва войдя в горы, рассыпались в прах!
— Добро!
Лэй Чжэнь зычно крикнул:
— Значит, в нашем братстве тех, кто вместе ступит на мост Безысходности, явится с докладом к владыке ада Янь-ло, ухватит его за бороду и потребует в следующей жизни пристроить нас в хорошие семьи, прибыло! Сяо Даюн, заруби себе на носу: перед смертью обязательно уложи для меня побольше врагов! Если не наберём с собой достаточно японцев на тот свет, чем мы будем дорогой развлекаться, кого станем пинать, колотить и хлестать по щекам по пути к Жёлтым источникам и с чем, скажи на милость, явимся к судьям преисподней просить награду за подвиги?!
Встретившись с горящим взглядом Лэй Чжэня, глаза Сяо Даюна тоже вспыхнули; он глубоко вздохнул и что было мочи гаркнул:
— Есть! Выполнение задачи гарантирую!
Десятки тысяч людей неслись сломя голову по этим джунглям и горам, десятки тысяч людей жили здесь в ежеминутном ужасе, десятки тысяч людей ходили с пустыми желудками, десятки тысяч людей ежедневно страдали от укусов москитов, влача существование дикарей. Они могли не увидеть высоко поднятый Лэй Чжэнем на склоне государственный флаг, могли не услышать пение «Марша добровольцев», но они не могли не учуять густой, дразнящий аромат мясного бульона, бурлившего в установленных на склоне походных котлах, и не могли не заметить тонкие струйки поднимавшегося в небо дыма!
Неведомо сколько людей, из последних сил продираясь сквозь заросли на четвереньках, устремились туда, откуда тянулся дым полевой кухни, а когда они выбирались из джунглей и наконец видели то, что открывалось перед ними, каждый застывал как вкопанный.
Всё больше и больше китайских солдат собиралось на этом горном склоне, вставая за спиной Лэй Чжэня — скромного капитана и командира взвода. Всё больше государственных флагов — пусть изорванных, пусть изрешечённых пулями — гордо взмывало над вершиной, пляша на тугом ветру. А на самом склоне работа кипела вовсю.
Одни рыли окопы и укрепления, другие бродили вокруг в поисках съедобных диких кореньев и трав; с окрестных гор то и дело доносились одиночные выстрелы, а специально отобранные за меткую стрельбу бойцы с радостными лицами возвращались обратно, таща на плечах подстреленную дичь. Добычу у них тут же перенимали другие: у ручья туши потрошили, чисто промывали, рубили на крупные куски и вместе с собранной дикой зеленью отправляли в ряд установленных на камнях походных котлов.
Глядя на синие язычки пламени, лижущие днища котлов, и на струйки уходящего ввысь дыма, бесчисленные солдаты с силой тёрли глаза — тёрли снова и снова, до боли и красноты, прежде чем решались поверить в реальность происходящего.
Кто готов биться насмерть и сложить кости в этих горах, чтобы напоследок явить доблесть по завету «при жизни быть героем среди людей, а после смерти — витязем среди духов», — милости просим остаться и принять смерть вместе с нами!
А тех, кто не желает участвовать в этом заведомо гибельном бою и всё ещё надеется пройти сквозь бескрайние первобытные джунгли, вернуться на родину и повидать жён, детей и стариков-родителей, никто силой не держит. Выпейте миску мясного бульона и оставьте своё оружие и патроны: раз уж вы сами решили стать беглецами, передайте винтовки и боеприпасы в руки тех, кому они нужнее и кто сумеет пустить их в дело с куда большим толком!
Всего за каких-то шесть часов, привлечённые дымом костров, к отряду Лэй Чжэня примкнуло более тысячи человек. Разумеется, далеко не все обладали решимостью идти на верную смерть — куда больше оказалось тех, кто просто оставил своё оружие и боеприпасы и пошёл дальше.
— Винтовок и патронов к ним вполне достаточно, ручных гранат тоже немало, даже ручных пулемётов чешского образца набралось больше двадцати штук. Но из-за трудных горных троп тяжёлое вооружение почти всё потеряно: у нас в руках только два миномёта с шестнадцатью минами да четыре станковых пулемёта, а лент к ним едва наберётся половина боекомплекта.
Выслушав сводку Чёртова Гения, Лэй Чжэнь сдержанно кивнул. Замыслив силами одного взвода занять оборону на труднодоступном рубеже, он, конечно, рассчитывал собрать часть отступающих солдат, но никак не ожидал, что получит поддержку такого множества людей — уже одно это доказывало, что 5-я армия недаром считалась образцом для всех вооружённых сил страны!
Ведь чтобы понять, сильна ли воинская часть, нужно смотреть отнюдь не только на то, как она действует при попутном ветре, но прежде всего на то, способна ли она в час беды проявить величайшую стойкость и упругость!
Именно в этот момент стоявший на вершине склона наблюдатель просигналил флажками: «Внимание, приближается крупный отряд!»
Лэй Чжэнь и Чёртов Гений обменялись изумлёнными взглядами. Чтобы собрать разрозненных бойцов двух других дивизий и частей армейского подчинения, они совершили стремительный марш-бросок по горам на тридцать с лишним километров, прежде чем нашли это удобное для заслона место. Японцы, неотступно, словно тени, висевшие на хвосте у 200-й дивизии, даже если и заметили дым костров, с учётом всех обстоятельств никак не могли так быстро оказаться прямо перед их позициями!
Стоявший на самой лучшей обзорной точке часовой с биноклем в руках продолжал передавать флажками: «Номер части неизвестен, но это свои! Численность — около полка!»
Ло Три Пушки, который с эмалированной миской в руках на ходу уплетал густой суп из дикой зелени, диких бобов и мяса горного козла и одновременно бегал взад-вперёд, командуя рытьём окопов среди собравшихся вместе разношёрстных бойцов, не удержался и вполголоса выругался:
— Твою мать, целый полк! Это ж какой небожитель ведёт за собой часть, что после стольких дней беготни по горам сумел сохранить её в таком составе? Ну и хватка у этого командира, силён!
Слушая Ло Три Пушки, Лэй Чжэнь энергично закивал, но когда этот отряд с опаской приблизился к склону и, лишь увидев на вершине государственный флаг, ослабил бдительность, Лэй Чжэнь удивился снова.
Хотя после десяти дней пути по первобытным джунглям обмундирование на солдатах этой китайской части тоже стало грязным и помятым, на нём вовсе не было следов пороховой гари и огня, как у остальных; по сравнению с людьми Лэй Чжэня это подразделение выглядело куда чище и опрятнее. А главное — боеприпасов на них было немного, зато стоило взглянуть на их туго набитые вещмешки, как становилось ясно: каждый тащил на себе по меньшей мере двойной запас провианта и снаряжения, основательно подготовившись к долгому переходу через дикие джунгли. Когда же шаривший по рядам взгляд Лэй Чжэня наконец остановился на смутно знакомом лице, он невольно нахмурился.
То был полковник, командир полка, ростом около ста восьмидесяти сантиметров, довольно крупный и представительный с виду, но то ли из-за его слишком уж бегающих глаз, то ли из-за какой-то крадущейся, вороватой походки вкупе с простодушной на первый взгляд, но вызывающей тошноту фальшивой улыбочкой… словом, с первого же взгляда он производил впечатление продувного и скользкого дельца, которому впору гоняться за барышом и держаться подальше от опасности, но никак не носить военную форму, и уж тем более не состоять в чине старшего офицера.
Сам полковник тоже скользнул взглядом по Лэй Чжэню и его людям, причём манера рассматривать встречных у него была весьма своеобразная: он смотрел не на лица, а на погоны на плечах каждого, определяя, у кого какой чин. Когда его взгляд, точно стрекоза по воде, пробежался по всем погонам, на лице полковника тут же проступило надменное превосходство. Причина была проста: сам он носил звание полковника и командовал полком, так что Лэй Чжэнь — какой-то мелкий капитан и командир взвода — для него вообще был пустым местом, а среди остальных офицеров, решивших остаться с Лэй Чжэнем и биться насмерть, самым старшим по званию оказался всего лишь майор, заместитель командира батальона.
При такой разнице в чинах неудивительно, что на лице полковника появилось выражение «я здесь ваш начальник».
— Кто у вас тут за старшего?
— Произнося эти слова, полковник уже уставился на стоявшего за спиной Лэй Чжэня единственного майора, а голос у него оказался тонким и визгливым, с первой же ноты вызывающим такое же отвращение, как и весь его облик. Да и то, что он принялся выговаривать, приятным никак нельзя было назвать: — Вы тут и флаги государственные понатыкали, и песни строевые горланите, и котлы развели — совсем не боитесь врага на себя навлечь?! Японцы сейчас гонятся за 200-й дивизией, а у вас что, мозги заржавели такую шумиху поднимать? Или вы не успокоитесь, пока всех этих врагов сюда не приманите?!
Слушая эту тираду полковника, в которой во всей красе обнажились его шкурничество, эгоизм и заячья трусость, почти все присутствующие нахмурились, а обладавший отменной памятью Чёртов Гений тихонько сплюнул:
— Тьфу ты! Да ведь это же командир Сапёрного полка армейского подчинения Ли Шучжэн! Он во главе целого полка дал дёру от нескольких сотен япошек после первой же их атаки — трусливее кролика, а туда же, заявился к нам нос задирать да покрикивать! Впрочем, то, что такой тип во время повального бегства умудрился сохранить свой Сапёрный полк в таком порядке и почти без потерь, — поистине диковина!
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…