Глава 3. Беседа о героях за подогретым вином
Глава 181. Беседа о героях за подогретым вином
Командир японской 55-й дивизии Такэути Хироси и впрямь был прославленным генералом, искусным в наступлении. Стоило ему взяться за дело всерьёз, как развёрнутый им натиск обрушивался подобно яростным бушующим волнам: удар следовал за ударом в непрерывной сцепке, словно он ни за что не остановится, пока не сокрушит в пыль все преграды на своём пути. Многие его противники, даже сохраняя в руках силы для контрудара, теряли волю к сопротивлению, подавленные одной лишь грозной мощью Такэути Хироси.
Однако кто такой Дай Аньлань? Он был командиром 200-й дивизии, выдающимся человеком, к которому с особым уважением относился сам генералиссимус Чан Кайши!
Не обладай он талантом справляться с отчаянным положением, не имей смелости удержать рушащееся здание, разве смог бы Дай Аньлань стать давним другом по переписке и родственной душой Се Цзиньюаня? И разве доверили бы ему в час смертельной опасности возглавить 200-ю дивизию, чтобы в качестве авангарда в одиночку углубиться в далёкую чужую Бирму?!
Чтобы стать великим полководцем, первым делом нужно научиться досконально изучать рельеф поля боя и размещать войска сообразно его особенностям! Чтобы руководить обороной рубежей Оквина на подступах к городу Таунгу непосредственно с передовой, Дай Аньлань расположил штаб дивизии вплотную к внутренней линии оквинских позиций. Справа они опирались на пересекающую Таунгу реку Ситаун, образуя клещи с двух сторон. Перед лицом такого оборонительного построения в форме перевёрнутого треугольника, где по мере сжатия внутрь защита становилась лишь крепче, а уязвимых для удара точек — всё меньше, какими бы проворными ни были действия врага, каким бы хитроумным ни был его замысел и каким бы коварным ни оказался внезапный рейд, в конечном счёте всё неизбежно сводилось к лобовому штурму.
Хотя доступные силы под рукой были крайне ограничены, а большинство людей и вовсе являлись не имевшими боевого опыта штабными работниками, наспех взявшимися за оружие, под началом горстки ветеранов из роты охраны они, опираясь на выгодный рельеф, рубеж за рубежом ослабляли вражеский натиск и сумели-таки сдержать внезапную атаку противника, главной ударной силой которой выступала кавалерия!
В обычное время Дай Аньлань любил стричься наголо, за что в войсках и получил изящное прозвище «Лысый генерал». Чтобы не привлекать внимания врага и не стать мишенью для снайперов, Дай Аньлань попросту снял фуражку, позволив своей бритой голове отливать на солнце синевато-стальным блеском. Лицо его в этот миг было мрачнее тучи. Двумя руками сжимая чешский ручной пулемёт, он стоял на разрушенном мосту позади штаба дивизии и, стоило ему заметить врагов, пытавшихся вдоль берега реки зайти штабу в тыл, без малейших колебаний вскидывал оружие и полосовал их очередью.
Пусть Дай Аньлань не отличался могучим телосложением и высоким ростом, пусть он не выкрикивал пламенных лозунгов, но как командир 200-й дивизии, он одной своей непоколебимой фигурой, горящими грозным светом глазами и чуть вздёрнутым подбородком, воплощавшим твёрдость и несгибаемость, естественным образом излучал притягательную силу несокрушимого столпа.
Именно благодаря тому, что комдив Дай Аньлань лично вёл бойцов в первых рядах, два отделения охраны и наспех вооружённые сотрудники штаба дивизии смогли, опираясь на выгодную местность и постепенно сжимая кольцо обороны, упорно отбивать вражеские атаки.
Дай Аньланю приходилось признать: справиться с этим противником было крайне непросто!
Кавалерия испокон веков оставалась родом войск с самой сокрушительной ударной мощью на поле боя, а тем более когда речь шла об элитной части, которую японская армия ради вторжения в Китай целых три года натаскивала на полигонах, прежде чем бросить в дело! Каждый из этих кавалеристов умел на скачущем во весь опор, то и дело вздымающемся коне проделывать прямо-таки акробатические трюки, а то и вовсе, сжав бока лошади ногами, стрелять навскидку. Когда же в ближнем бою они на полном скаку обрушивали вниз свои сабли, которыми был вооружён каждый всадник, то налетали подобно вихрю, сметая всё на своём пути. Не счесть, сколько лишённых боевого опыта штабных военных пало под копыта от одного удара клинка лишь потому, что они неверно оценили стремительность конной атаки.
Но самую большую головную боль Дай Аньланю и его подчинённым доставляли бирманские партизаны, которые забрались на огромные деревья, укрывшись сплетёнными из листьев и пеньковых верёвок маскировочными сетями, и исподтишка вели снайперский огонь.
Пусть эти бирманские партизаны и не проходили регулярной военной подготовки, за годы долгого противостояния британским колониальным войскам они накопили богатый опыт партизанской войны. Получив же оружие от японской армии, они и вовсе почувствовали себя как рыба в воде: большинство из них засело в кронах деревьев с отличавшимися высокой точностью стрельбы штатными японскими винтовками Тип 38. Китайские солдаты, впервые столкнувшиеся с бирманскими партизанами, попросту не могли разобрать, где именно те прятались, и уж тем более не знали, в какой миг с дерева прилетит смертоносная пуля.
Если бы из-за складок местности здание штаба не заслоняло стоявшего позади и следившего за правым флангом у реки Ситаун комдива Дай Аньланя, он, пожалуй, уже давно пал бы жертвой меткого выстрела бирманских партизан.
Глядя на кавалеристов, которые, размахивая окровавленными саблями, с гиканьем перегруппировывались, готовясь к новому броску на рубежи штаба дивизии, и вглядываясь в сумрачные джунгли, где невозможно было определить укрытия врага, Дай Аньлань помрачнел так, словно лицо его отлили из чугуна.
Никто и не догадывался, что руки Дай Аньланя, сжимавшие ручной пулемёт, едва заметно дрожали. Каждый раз, когда кто-то из его подчинённых падал, сражённый снайперской пулей, зарубленный острой саблей или заживо затоптанный копытами боевых коней, его сердце невольно пронзала острая боль.
Эти люди вовсе не были обычными рядовыми, которых можно пачками набрать на любом призывном пункте. Одни из них прошли систематическое военное обучение в военной академии Вампу и со временем непременно стали бы самостоятельными оперативными штабистами; другие были секретными сотрудниками, умевшими налаживать связи армии с местными властями; третьи — опытными разведчиками, способными перехватывать и дешифровывать вражеские радиограммы; а были среди них и девушки-телеграфистки, которые каждый день отвечали за приём и отправку депеш, а при виде него озарялись такими милыми улыбками, что казалось, будто саму войну можно оставить где-то позади...
Каждый из них был элитой, каждый обладал особыми знаниями и талантами, каждый должен был стать бесценным сокровищем, трудящимся ради процветания и подъёма страны, но именно эти нестроевые военные перед лицом внезапного вражеского налёта, когда у Дай Аньланя под рукой не осталось боеспособных солдат, своими непривычными к тяжёлому труду руками взялись за оружие.
Куда ни кинь взгляд, вокруг штаба дивизии повсюду лежали тела этих лучших людей: одних всадники наискось изрубили саблями сверху вниз в кровавое месиво, других насмерть прошили пули, выпущенные невесть откуда. Именно ценой жизней и крови этих павших героев Дай Аньлань и продержался до сей минуты.
Однако, глядя на врагов, которые вдалеке уже завершили перегруппировку и вот-вот должны были броситься в новую атаку на штаб дивизии, а затем переводя взгляд на стоявших рядом израненных, тяжело дышащих подчинённых, Дай Аньлань ясно понимал: следующего натиска им уже не выдержать.
По правде говоря, имея в распоряжении лишь два отделения охраны да горстку штабных работников и опираясь на выгодный рельеф, больше сорока пяти минут намертво сдерживать совместный яростный штурм вражеского кавалерийского эскадрона и трёх с лишним сотен бирманских партизан — таким результатом Дай Аньлань мог бы по праву гордиться где угодно.
— Товарищ комдив...
Рядом с Дай Аньланем раздался тихий, чуть подрагивающий от слёз возглас, и, обернувшись, он встретился взглядом с полными мольбы глазами.
— Товарищ комдив, мы отвлечём врага на себя, а вы, пока ещё не поздно, скорее отступайте!
Глядя на своего преданного ординарца, который вот уже пять лет неотступно следовал за ним словно тень, Дай Аньлань молча покачал головой.
Разумеется, Дай Аньлань знал, насколько он важен для 200-й дивизии, и сам хотел бы отступить, но куда прикажете ему отходить в такой момент?
Не нужно было донесений из полков с передовой — достаточно было прислушаться к доносившимся со всех сторон плотной артиллерийской канонаде и пулемётной трескотне, чтобы Дай Аньлань отчётливо понял: в этот критический час враг начал небывало яростное наступление на город Таунгу. В какую бы сторону он, командир дивизии, ни двинулся, противник неотступно последует по пятам. И даже если после соединения со своими частями ему удастся временно избежать гибели, в результате враг зажмёт их в клещи изнутри и снаружи! Тщательно выстроенная им сеть обороны будет безжалостно разорвана, а план отвоевания Рангуна, разработанный руководившим обороной Таунгу генерал-лейтенантом Смитом, обратится в прах.
— Пока не наступил последний миг, ещё трудно сказать, кто победит, а кто проиграет!
Глядя на шагнувшего вперёд ординарца, который надёжно заслонил его собственным телом, и ощущая его искреннюю заботу и глубокое уважение, Дай Аньлань вдруг спросил:
— Чжан Лян, если мы выберемся отсюда живыми, и я дам тебе три месяца отпуска да награжу сотней фаби, чего бы тебе хотелось сделать больше всего?
Чжан Лян, навьюченный добрыми пятью сотнями патронов, помимо пистолета-пулемёта в руках заткнувший за пояс два автоматических пистолета Маузера и шесть гранат — словом, тащивший на себе целый миниатюрный арсенал, — стоял перед Дай Аньланем живым щитом. Этот парень лет двадцати семи — двадцати восьми, всё ещё сохранивший юношескую простоватость, склонил голову набок, серьёзно призадумался на мгновение и бесхитростно ответил:
— Вернуться домой и жениться.
— Ха-ха...
Услышав такой ответ, Дай Аньлань не удержался от громкого смеха, и прямо под этот смех перегруппировавшиеся японские кавалеристы наконец пришли в движение. Глядя на сверкавшие в руках всадников сабли, ощущая дрожь земли под копытами сотни мчавшихся вскачь боевых коней и наблюдая за бежавшими следом врассыпную бирманскими партизанами с винтовками наперевес, которые хоть и походили на разношёрстную шайку разбойников, но всё же обладали собственной свирепой удалью, Дай Аньлань мысленно вздохнул: «Прости меня, Чжан Лян, похоже, не сумею я отправить тебя домой жениться...»
Внезапно грянула невероятно плотная стрельба — невесть сколько пистолетов-пулемётов ударило одновременно. Под весёлый пляс разлетавшихся гильз кавалеристы, которые только что бахвалились своей удалью и безнаказанно размахивали давно устаревшим холодным оружием, мня себя невероятно лихими вершителями чужих судеб, способными подобно самому богу смерти играючи пожинать чужие жизни, столкнулись с обрушившимся прямо на головы свинцовым ливнем и непроницаемой сетью смерти. Не успели они даже сообразить, что происходило, как на их телах и крупах скакунов один за другим принялись распускаться крупные алые цветы. Брызнувшая почти одновременно кровь взметнулась в воздух, образовав видимую невооружённым глазом бледно-розовую дымку.
Укрывшиеся в кронах деревьев под сплетёнными из листьев и верёвок маскировочными сетями бирманские партизаны с излюбленными японской пехотой винтовками Тип 38 в руках, которых не задел ливень пуль из пистолетов-пулемётов, ещё не успели порадоваться своему везению и повернуть стволы в поисках нового противника, как сквозь просветы в листве вдруг увидели человека, забыть которого им не суждено было до конца своих дней.
Мужчина этот ростом превышал два метра и был могуч, словно половина железной башни, возвышаясь над остальными как журавль среди кур. Достаточно было взглянуть на его руки, которые были толще бедра обычного человека, и на бугрившиеся стальные мышцы, чтобы ощутить таившуюся в этом теле чудовищную мощь. Но больше всего засевших на деревьях бирманских партизан ошеломило, конечно же, оружие, висевшее у него на плече на усиленном брезентовом ремне!
То был станковый пулемёт Максима с водяным охлаждением весом за двадцать с лишним килограммов — грозное оружие позиционной войны, способное в одно мгновение создать плотную огневую завесу, которое один боец ни при каких обстоятельствах не должен был таскать в одиночку и уж тем более не мог использовать с рук!
Глядя на то, как этот детина словно игрушку держал в руках пулемёт Максима с водяным охлаждением, обмотавшись поверх тела и даже вокруг пояса тяжёлыми пулемётными лентами, все видевшие эту картину бирманские партизаны подумали об одном и том же: «Мать честная, э-этот парень вообще человек?!»
— Мать вашу за ногу, вы что же, всерьёз решили, будто нацепили на себя пару листочков, затаились на деревьях как черепахи в панцире, и раз вас никто не видит, можно преспокойно отсиживаться там да всласть постреливать исподтишка?!
С этим безумным протяжным рёвом могучий детина с бычьей шеей и медвежьей спиной, торчавший посреди поля боя словно половина железной башни и явно распираемый избытком сил, взял да и вскинул обеими руками пулемёт Максима с водяным охлаждением, который, видимо, ради удобства стрельбы с рук был слегка переделан в деталях и даже снабжён дополнительной рукоятью на кожухе ствола.
Даже если эти бирманские партизаны не знали теоретической скорострельности станкового пулемёта Максима и никогда сами не пользовались столь мощным и убойным оружием, одного взгляда на зияющее дуло, массивный, точно пехотное орудие, корпус и свисавшую ленту с острыми и ровными, словно акульи зубы, патронами, жаждавшими плоти, хватало, чтобы догадаться, какой чудовищный стальной ураган поднимется, стоит этому пулемёту заговорить.
Та-та-та...
Под ошеломлёнными взглядами всех присутствующих пулемёт Максима с водяным охлаждением и впрямь безо всякого станка-треноги загрохотал прямо в руках бойца. По всем законам здравого смысла и логики, при теоретической скорострельности до девятисот выстрелов в минуту отдача не закреплённого на станке пулемёта Максима при стрельбе очередями должна была сбить с ног любого человека и, сотрясая всё тело, опрокинуть его на задницу.
Но если человек способен собственным плечом подпереть самодельную пушку весом в две-три сотни цзиней, влепить из неё смертоносным зарядом по врагу, а затем, кувыркнувшись через голову, отряхнуть пыль и как ни в чём не бывало подняться на ноги, то с его телосложением крепче взрослого быка и толстой шкурой, которую небось и пуля не пробьёт, стоило ему закусить удила и помериться силой с оружием в руках, разве нашёлся бы такой станковый пулемёт, с которым он бы не совладал и который не смог бы вскинуть в руках, чтобы безо всяких разговоров всадить во врага длинную очередь?!
Пулемёт Максима в его руках безостановочно строчил. Создатели этого оружия и представить себе не могли, что найдётся полоумный смельчак, который вздумает палить из него с рук. Под воздействием чудовищной отдачи лицо мужчины неудержимо дёргалось, точно в припадке падучей, но даже при этом он умудрялся смеяться. Поливая врага свинцом, он одновременно хохотал и орал, отчего выглядел невероятно жутко, а его выкрики, сливаясь с грохотом пулемётных очередей, превращались в такую диковинную ругань, которую не разобрали бы даже самые близкие товарищи:
— Твою ж мать, я вам покажу, как прятаться, я вам покажу, как таиться! Выродки недокормленные, которых мамаша в детстве грудью обделила, отчего вы и выросли такими чёрными, тощими, мелкими да щуплыми! Вы что, все в год обезьяны родились, раз на каждое дерево лезете?! Неужто всерьёз думали, что спрячете свои обезьяньи башки в ветках да листьях, и дедушка ваш до вас не доберётся?! Ишь ты, ещё и с ветки на ветку скачут — ну-ка, дедушка сейчас поглядит, вы быстрее прыгаете или пули быстрее летают!
В то самое время, когда только что бросившуюся в атаку японскую конницу косили наповал под жалобное ржание падавших лошадей, этот могучий, как бык, и разъярённый, словно испанский боевой бык на корриде, детина с раскалившимся пулемётом Максима наперевес выпустил по роще добрых четыре-пять сотен патронов.
Достаточно было взглянуть на несколько десятков изрешечённых вдоль и поперёк огромных деревьев и на бирманских партизан, которые в самых немыслимых позах либо повисли вниз головой на сучьях, либо, рухнув головой вперёд, тесно обнялись с корнями, чтобы ни у кого не осталось сомнений: под таким огненным крещением уцелеть не мог никто!
Тем временем комдив Дай Аньлань с улыбкой кивнул подбежавшему к нему человеку:
— Отличное элитное подразделение, великолепное огневое подавление! Вы до предела раскрыли воинский дух «натиска, подобного огню». Ученик, с такой тщательностью воспитанный Се Цзиньюанем, и впрямь меня не разочаровал!
Лэй Чжэнь вместе с неотступно следовавшими за ним Ло Три Пушки и Сунь Шансян из Цзяндуна стремительно подлетел к Дай Аньланю. Кивнув личному ординарцу комдива Чжан Ляну, Лэй Чжэнь встал с ним плечом к плечу, тогда как Сунь Шансян из Цзяндуна и Ло Три Пушки естественным образом выстроились вокруг них в самую ходовую при спецоперациях тройственную боевую группу прикрытия, взяв Дай Аньланя в кольцо и обеспечив круговую оборону на все триста шестьдесят градусов без единой слепой зоны.
Услышав слова Дай Аньланя, Лэй Чжэнь, не оборачиваясь, принялся медленно пятиться, а Сунь Шансян из Цзяндуна и Ло Три Пушки, за время совместных тренировок выработавшие полное взаимопонимание, по одному лишь звуку его шагов подстроились под этот ритм и мало-помалу двинулись следом. Окружённый ими со всех сторон Дай Аньлань невольно зашагал вместе с ними, а когда спохватился, то с досадой и смехом обнаружил, что Лэй Чжэнь таким вот вежливым манером «препроводил» его обратно в многократно укреплённый Сапёрным полком и сравнительно безопасный штаб дивизии.
Лишь когда Дай Аньлань с беспомощным видом оказался внутри штаба, Лэй Чжэнь резко повернул голову и серьёзно произнёс:
— Вторгся могучий враг, и пусть жизнь висит на волоске, вы остаётесь непоколебимы, словно гора. Товарищ комдив, вы тоже меня не разочаровали!
Дай Аньлань снова с улыбкой кивнул, понимая, о чём говорил Лэй Чжэнь. Глядя на то, как бойцы Взвода особого назначения всего за одну-две минуты быстро взяли на себя внешнюю оборону штаба дивизии и перенесли раненых внутрь, где Доктор тут же принялся оказывать им первую помощь, Дай Аньлань вдруг спросил:
— Как полагаешь, сколько времени твой взвод сумеет сдерживать натиск врага?
Лэй Чжэнь быстро прикинул в уме соотношение сил и наконец ответил:
— У противника есть кавалерийский эскадрон, лучше всего приспособленный для стремительных атак. Пусть только что мы и застали их врасплох, серьёзного урона они не понесли. На поле боя, где мы потеряли почти все внешние рубежи и лишены глубины обороны, чтобы подавить высокую мобильность конницы, нам придётся давить их превосходящей огневой мощью, да вдобавок отбиваться от мелкой сошки из бирманских партизан. Судя по боезапасу, который бойцы нашего Взвода особого назначения несут на себе, как ни экономь патроны, продержаться ещё полчаса — это предел, а дальше придётся переходить в штыковую.
— Думаешь, за эти полчаса подойдёт подкрепление?
Перед лицом этого вопроса Дай Аньланя, в котором явно сквозила проверка, Лэй Чжэнь немного помолчал в раздумьях и ответил:
— Полагаю, вряд ли!
— Да, вряд ли!
Отложив чешский ручной пулемёт, Дай Аньлань подхватил стоявший на печке чайник, который кипел там невесть сколько времени. Он слегка встряхнул его, и внутри с плеском зашумела вода. Переливая ещё не выкипевший до конца кипяток в фарфоровую банку, Дай Аньлань невозмутимо проговорил:
— Только что связисты восстановили связь со штабами полков на передовой. Мой батальон охраны уже спешит сюда, но поскольку связь между штабом дивизии и полками прерывалась и передать приказ вовремя не удалось, а для переброски войск необходимо заново перестроить линию обороны, чтобы враг не воспользовался брешью, батальону охраны потребуется не меньше часа, чтобы добраться до нас. Что же до остальных подкреплений, то они, сдаётся мне, подойдут ещё позже.
С лёгкой усмешкой глядя на нахмурившегося Лэй Чжэня, Дай Аньлань — этот командир 200-й дивизии, отличавшийся строжайшей дисциплиной и крайне редко нарушавший устав сам, — вдруг достал из закромов штаба бутылку спиртного:
— Маотай — вино высшего сорта. Я вообще-то берёг его, чтобы отпраздновать со всеми победу, когда мы изгоним японских захватчиков с бирманской земли. Но сегодня, увидев, что у брата Се Цзиньюаня есть достойный преемник, который того и гляди превзойдёт учителя, я не смог сдержать тайной радости. Давай-ка выпьем по чарке!
Под удивлённым взглядом Лэй Чжэня Дай Аньлань и впрямь откупорил бутылку маотая и отлил часть в изящный фарфоровый кувшинчик. Когда он опустил наполненный крепким вином кувшинчик в банку с кипятком и накрыл крышкой, от поднимавшегося горячего пара в штабе, пропахшем пороховым дымом и кровью, где слышались тихие стоны раненых, вскоре поплыл густой винный аромат.
Ло Три Пушки, который из-за жизненных неудач три года прожигал жизнь в публичных домах и перепробовал бессчётное множество изысканных вин, невольно потянул носом и тихо вздохнул:
— Хорошее вино!
— Разумеется, хорошее!
— отозвался Дай Аньлань.
— У меня, Дай Аньланя, в жизни нет иных стремлений — люблю лишь одерживать победы в бою да пить хорошее вино, только и всего!
Не успел Дай Аньлань договорить, как в штаб ворвался Чёртов Гений:
— Докладываю: противник перегруппировывается и с минуты на минуту снова пойдёт в атаку!
Будучи главным оперативным советником при Лэй Чжэне, Чёртов Гений после доклада добавил собственную оценку:
— Наш недавний удар привёл врага в бешенство, так что теперь они намерены навалиться всеми силами и одним махом разгромить штаб дивизии, чтобы спасти своё лицо.
Лэй Чжэнь уставился на штабной макет местности, но прежде чем он успел мысленно сопоставить его с реальным рельефом вокруг штаба, внутрь вбежал командир второго отделения Ван Эршэн. Отдав честь Дай Аньланю и Лэй Чжэню, он скороговоркой доложил:
— С северной стороны города подошли около двух рот японской пехоты и уже соединились с вражеским кавалерийским эскадроном. Судя по всему, они присоединятся к штурму штаба дивизии.
Услышав это донесение, Лэй Чжэнь, Чёртов Гений и Ло Три Пушки невольно переменились в лице: враг получил в подкрепление две пехотные роты, а вместе с прежним кавалерийским эскадроном и тремя с лишним сотнями бирманских партизан общая численность противника перевалила за тысячу человек.
Видя, что Лэй Чжэнь уже шагнул к выходу, Дай Аньлань вдруг спросил:
— Лэй Чжэнь, судя по боеспособности твоего Взвода особого назначения, сколько теперь вы сможете продержаться?
— Десять минут!
— Похоже, враг прочно закрепился на военном аэродроме Юнггон к северу от города и уже прорвал какой-то участок внешних позиций Оквина, иначе они ни за что не стали бы отряжать оттуда силы для подкрепления.
Глядя на Лэй Чжэня, Дай Аньлань внезапно спросил:
— Ты смерти боишься?
Лэй Чжэнь решительно покачал головой: бойся он смерти, зачем бы ему вступать в 200-ю дивизию, которой заведомо предстояло в одиночку уйти в глубокий рейд, и зачем бы ему, прекрасно сознавая смертельную опасность, во главе Взвода особого назначения первым бросаться на выручку Дай Аньланю?
— Хорошо, Лэй Чжэнь, отзови весь личный состав своего Взвода особого назначения внутрь штаба дивизии.
В тот самый миг, когда враг стянул крупные силы и вот-вот должен был броситься на яростный штурм, Дай Аньлань вдруг отдал столь неуместный приказ. Под нескрываемо изумлённым взглядом Лэй Чжэня комдив широким шагом подошёл к телефонисту, схватил трубку только что заработавшего аппарата и глухо скомандовал:
— Соедини меня с артиллерийским полком!
Лишь в эту минуту, глядя на гордо выпрямившегося Дай Аньланя, в чьих глазах сверкнул пронзительный блеск, а во всём облике проступила несгибаемая твёрдость человека, готового скорее сломаться, чем согнуться, Лэй Чжэнь наконец воочию увидел стать великого полководца на поле боя. Когда же на том конце провода ответили, Дай Аньлань и вовсе произнёс ошеломляющие слова:
— Артиллерийский полк? Это Дай Аньлань. Приказываю вам: огонь по мне!
Лэй Чжэнь не видел лица командира артполка на том конце провода, но, надо полагать, в тот миг на нём застыло крайнее потрясение.
— Да, ты не ослышался!
— повысил голос Дай Аньлань.
— Я знаю, что вы не успели подвезти большую часть орудий и снарядов у вас немного, но чтобы не жалели ни единого — вываливайте всё сюда! Если не перепашете здесь всю землю вдоль и поперёк, пеняйте на себя!
Щёлк!
Бросив трубку, Дай Аньлань широким шагом подошёл к столу, вынул из фарфоровой банки кувшинчик с вином и, в упор глядя на Лэй Чжэня, произнёс:
— Вино согрелось. Осмелишься остаться здесь со мной и выпить чарку за победу?!
Прислушиваясь к доносившемуся снаружи топоту копыт и глядя на то, как бойцы Взвода особого назначения под командованием Чёртова Гения и Ло Три Пушки уже отступили в штаб дивизии и начали спускаться в бомбоубежище, Лэй Чжэнь прямо сел напротив Дай Аньланя. Вдохнув густой винный аромат, он непринуждённо ответил:
— Я не любитель выпивки, но, как и вы, товарищ комдив, люблю победу — просто обожаю! Вот только я и впрямь не возьму в толк, где же сейчас наша победа.
— Побед тут целых три.
Наполнив до краёв только что подогретым крепким вином чарки перед собой и Лэй Чжэнем, Дай Аньлань заговорил:
— Этот Такэути Хироси, спору нет, человек незаурядный, да только больно уж жадный. Раз уж он разведал расположение моего штаба, послал бы сразу самолёты разбомбить его — и дело с концом, так нет же, непременно надо было отправить людей на штурм, чтобы взять меня, Дай Аньланя, живьём. Жадность сгубила змею, пожелавшую проглотить слона — эту партию он обречён проиграть. Выпустив все снаряды, артиллерийский полк немедленно оставит позиции. Я разменяю артполк, куда успели доставить лишь половину орудий и пятую часть положенного боекомплекта, на его кавалерийский эскадрон, две пехотные роты да три с лишним сотни союзных им бирманских партизан в придачу — скажи, разве это не первая победа?!
Лэй Чжэнь согласно кивнул:
— Угу, и впрямь победа!
Оба одновременно взяли чарки и осушили их до дна. Лэй Чжэнь, словно Чжу Бацзе, проглотивший плод женьшеня, совершенно не разбирался во вкусе вина, а потому выпил не моргнув глазом, тогда как Дай Аньлань слегка прищурился, смакуя оставшееся во рту послевкусие. Выждав немного, комдив снова взялся за кувшинчик и, заново наполнив обе чарки, продолжил:
— Сейчас мы окружены крупными силами противника, а британские союзники удирают быстрее кроликов. Похоже, надеяться на то, что мы вместе с ними дадим отпор врагу и проведём красивую битву на уничтожение, не приходится — шансов на это нет почти никаких. В конечном счёте нашей 200-й дивизии, вероятнее всего, придётся идти на прорыв из Таунгу, а при таком раскладе мы будем вынуждены бросить много тяжёлого вооружения, которое неудобно тащить с собой, включая, разумеется, и орудия артполка. Чем позволять врагу захватить их и бить из них по нам же, куда лучше заставить японцев поднять бомбардировщики и после того, как мы расстреляем все снаряды, подчистую разнести пушки за нас. Скажи, Лэй Чжэнь, разве это не вторая победа?
Лэй Чжэнь снова кивнул:
— Да, это победа!
— Тогда чего же мы ждём?
— Дай Аньлань поднял чарку.
— До дна!
Дзинь!
Две чарки тихо звякнули друг о друга, и в разливавшемся винном аромате оба снова выпили залпом.
Покручивая в пальцах опустевшую чарку, Дай Аньлань с лукавым прищуром посмотрел на Лэй Чжэня и вдруг спросил:
— Все уже спрятались в бомбоубежище. Ты прекрасно знаешь, что с минуты на минуту сюда обрушатся снаряды нашего артполка, и всё равно преспокойно сидишь здесь со мной за выпивкой — неужели и впрямь смерти не боишься?
— Боюсь, конечно, боюсь, — на сей раз кувшинчик первым взял Лэй Чжэнь и, снова наполнив обе чарки, невозмутимо ответил: — Вот только куда больше страха смерти мне по душе пить вино победы, наслаждаясь при этом гибелью врагов. А если спрятаться в бомбоубежище, как прикажете одновременно вкусить эти две вещи, которые вы, товарищ комдив, любите больше всего на свете?
— Хорошо, очень хорошо! Всё-таки ты с первого взгляда читаешь мои мысли, не то что некоторые, которые только и думают, как бы затащить меня в бомбоубежище!
— Дай Аньлань уголком глаза покосился на стоявшего за его спиной ординарца Чжан Ляна, который в тревоге потирал ладони, не решаясь вставить слово, и продолжил: — Знаешь, Лэй Чжэнь, скажу тебе по секрету: место для штаба дивизии я выбрал далеко не случайно. Мало того что само расположение удобное для обороны и трудное для штурма, так ещё и здание, в котором мы сидим, целиком отлито из железобетона — пусть оно и уступает складу Сыхан в Шанхае, где твой учитель Се Цзиньюань держал оборону против японцев, но, сдаётся мне, ненамного. Тем более что я велел Сапёрному полку дополнительно укрепить штаб. Ли Шучжэн из Сапёрного полка, хоть на поле боя перед лицом врага и трусливый слабак, в инженерном деле и фортификации настоящий мастер. Он бил себя в грудь и ручался мне головой, что даже если сюда угодит тяжёлая японская авиабомба, штаб дивизии не рухнет. По сравнению с теми, кто подобно крысам прячется в подземных норах, мы с тобой можем с достоинством сидеть здесь, беседовать и смаковать вино — разве это не ещё одна победа?
Лэй Чжэнь готов был хлопнуть по столу от восхищения такими доводами Дай Аньланя и громко воскликнул:
— Верно, воистину ещё одна великая победа! За это надо выпить полную чарку!
Дзинь!
Две чарки снова соприкоснулись, и в этот самый миг уши Лэй Чжэня едва заметно дрогнули, а уголок глаза Дай Аньланя почти одновременно чуть дёрнулся. Комната, в которой они сидели, словно под ударом исполинского молота, с оглушительным грохотом содрогнулась так яростно, будто началось землетрясение свыше девяти баллов. От этой чудовищной тряски с потолка посыпалась пыль, осыпав штаб настоящим песчаным дождём.
Прошедший строгую выучку Чжан Лян в то же мгновение, как снаряд ударил в здание штаба, безотчётно рухнул плашмя на пол, а когда среди клубившейся пыли быстро вскинул голову, то буквально остолбенел.
Лэй Чжэнь и Дай Аньлань по-прежнему невозмутимо и чинно восседали на стульях, держа в руках только что сдвинутые чарки, а на их лицах всё так же играла давешняя улыбка. Глядя на их твёрдые, словно отлитые из стали и чугуна руки и на полные до краёв чарки, из которых не пролилось ни единой капли вина, Чжан Лян и представить себе не мог, из чего же сделаны нервы у этих двоих, если даже когда снаряд разорвался прямо над головой, у них не дрогнул ни один палец!
Лэй Чжэнь и Дай Аньлань переглянулись с улыбкой, одновременно сдули плававшую на поверхности вина пыль и, запрокинув головы, до дна осушили чарки с крепким напитком. Когда же они опустили чарки на стол, укрытый в городе Таунгу артиллерийский полк, который в предыдущие дни оборонительных боёв не вводили в дело, чтобы вражеские самолёты-разведчики не засекли его позиции, наконец показал свою мощь.
Невесть сколько орудий взревело в одночасье, и волна за волной снаряды со свистом принялись яростно вгрызаться в землю вокруг штаба дивизии. Густые клубы порохового дыма вперемешку с почти расплавленными от жара осколками на околозвуковой скорости разлетались во все стороны, в одно мгновение накрывая всё живое в радиусе нескольких десятков метров сплошным беспощадным огнём.
Бросившиеся в атаку и не встретившие никакого сопротивления враги, которые уже готовы были разразиться победными кличами — будь то кавалеристы, пехотинцы или любившие лазать по деревьям подобно обезьянам бирманские партизаны, — разом оцепенели, одурели и обезумели.
В этот миг, падали ли они ничком, вжимались ли в землю или, подобно до смерти перепуганным птицам, намертво обхватывали голову руками, перед лицом такого плотного, бешеного обстрела, словно снаряды ничего не стоили, перед лицом непрерывных чудовищных взрывов, не оставлявших ни единого живого места, когда в воздухе с воем носились прямые, кривые, крутящиеся, режущие, квадратные, круглые, острые и самые причудливые осколки, а раскалённая ударная волна сперва рвала в клочья одежду, затем дробила внутренности и напоследок обугливала кожу — куда им было прятаться и как выжить?!
Под этим слившимся в сплошной гул чудовищным обстрелом, заглушившим все остальные звуки, даже стоявшие на столе перед Лэй Чжэнем и комдивом чарки принялись неудержимо дрожать и подпрыгивать, а инстинктивно упавший на пол при первой опасности Чжан Лян теперь изготовился к броску, чтобы в случае нового попадания в крышу штаба без раздумий повалить Дай Аньланя и намертво накрыть его своим телом.
И посреди всего этого Дай Аньлань вдруг шевельнул губами, произнеся несколько фраз. В мире, где почти не осталось иных звуков, кроме грохота взрывов, пожалуй, лишь сидевший напротив Лэй Чжэнь сумел с трудом прочесть по его губам: «Ну и паршивцы! Я велел им вывалить сюда все снаряды, а они первым же выстрелом угодили прямо мне в макушку — вот уж поистине метко бьют! Но до чего же славно пьётся это доброе вино победы!»
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Как перевод?
Оцените качество перевода этой новеллы.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…