Глава 1. Настоящие мужчины между небом и землёй
— Докладываю! Только что поступила телеграмма от заместителя командира 598-го полка Хуан Цзиншэна: Взвод особого назначения этого полка уже стремительным маршем выдвинулся к северу от города, к военному аэродрому Юнггон! Им потребуется всего около часа, чтобы добраться до аэродрома и поддержать в бою Сапёрный полк!
Слушая доклад оперативного офицера и глядя на макет местности перед собой, командир дивизии Дай Аньлань широко распахнул глаза. Он резко обернулся, уставился на штабиста и громогласно выкрикнул:
— Что этот Хуан Цзиншэн творит?! Он ведь опытный вояка, должен понимать: даже если я переброшу другие части на помощь северному аэродрому, подкреплению понадобится минимум три часа, чтобы туда добраться! В его Взводе особого назначения всего несколько десятков человек — какой от них толк, даже если они поспеют вовремя? Это же всё равно что бросить овец в пасть тигру! Передать мой приказ: сообщить Хуан Цзиншэну, что их задача — насмерть стоять на позициях в Оквине и не дать врагу прорвать внешний периметр фронтальной обороны города Таунгу. Всё остальное его касаться не должно! Немедленно развернуть и вернуть Взвод особого назначения обратно!
Получив этот приказ, Хуан Цзиншэн подозвал к себе связного, и первой его фразой было:
— Бери моего коня! Иначе, даже если загонишь себя до смерти, ни за что не догонишь Лэй Чжэня и ораву его сорванцов!
Связной вскочил на гнедого боевого коня, которого дал ему Хуан Цзиншэн, и во весь опор помчался по дороге, по которой ушёл отряд Лэй Чжэня. По обеим сторонам пути он видел брошенные как попало фляжки, валяющиеся на обочине продолговатые мешки с сухим пайком, на которые кто-то даже успел наступить, и импортные американские пехотные лопатки, к которым бойцы Взвода особого назначения так привыкли, что в обычное время жалели дать другим даже просто потрогать. Вдоль всей дороги, по которой вихрем пронеслись Лэй Чжэнь и его люди, повсюду валялось снаряжение, сброшенное на обочины ради облегчения веса.
Лишь после двадцати с лишним минут бешеной скачки связной наконец увидел спины бойцов Взвода особого назначения.
Выслушав приказы Хуан Цзиншэна и Дай Аньланя, Лэй Чжэнь смахнул рукой выступивший на лбу пот и глухо произнёс:
— Прошу передать от моего имени заместителю командира полка Хуану и командиру дивизии: враг просочился прямо под носом у нашего 598-го полка, а значит, именно на нашем 598-м полку лежит ответственность за поддержку аэродрома Юнггон. Нашего взвода действительно мало, но... раз уж речь зашла об овцах в пасти тигра, то, даже если мы умрём, мы своими рогами выбьем из пасти этого тигра хотя бы один зуб!!
Когда связной вернулся и передал слова Лэй Чжэня, Хуан Цзиншэн рассмеялся. Он с силой хлопнул по мешкам с песком на бруствере окопа, уже изрешечённым осколками снарядов, и во весь голос крикнул:
— Отлично сказано! Доложи штабу дивизии всё слово в слово, да ещё добавь от меня... кто тут овца, а кто тигр — это, мать его, ещё бабушка надвое сказала!
Услышав ответ Лэй Чжэня, Дай Аньлань промолчал. Глядя на макет местности, изображавший всё поле битвы за город Таунгу, он мысленно просчитывал происходящее на фронте. Спустя долгое время Дай Аньлань тихо произнёс:
— Лэй Чжэнь — каков храбрец! Се Цзиньюань — какая утрата!
— Вы из какой части?!
Бежавший в самом авангарде Лэй Чжэнь резко остановился и с лязгом передёрнул затвор. Следовавшие за ним по пятам бойцы Взвода особого назначения, хоть и взмокли от пота с головы до ног, ничуть не нарушили строя и в то же мгновение заняли несколько ближайших огневых точек с отличным обзором и надёжным укрытием.
Под настороженными, готовыми к бою взглядами Лэй Чжэня и Взвода особого назначения перед ними возникла сотня с лишним китайских солдат — они едва переводили дух от бега, а больше половины из них растеряли по дороге даже собственное оружие. Оказавшись перед десятками пистолетов-пулемётов, способных по одному слову Лэй Чжэня изрешетить их всех за полминуты, столкнувшись лицом к лицу с таким грозным, пышущим жаждой крови подразделением, как Взвод особого назначения, эти люди вдруг переменились в лице — они смотрели так, словно потерявшиеся дети наконец-то снова увидели родную мать. Больше сотни голосов, будто после специальной репетиции, в один голос закричали:
— Братцы напротив, не стреляйте! Мы из Сапёрного полка!
Глядя на этих солдат Сапёрного полка, чьи лица были перемазаны потом и грязью, чьи колени и ладони кровоточили оттого, что в бешеной спешке они то и дело падали на землю, но при этом, кроме жалкого вида и тяжёлой одышки, почти никто не имел серьёзных ранений, Лэй Чжэнь вдруг опасно сузил зрачки до размера игольного ушка. Там, откуда только что прибежали эти сапёры, он отчётливо увидел винтовку — винтовку, у которой достаточно было передёрнуть затвор, чтобы выстрелить; оружие, которое должно было на этом поле боя помогать китайским солдатам защищать родину, а теперь валялось на обочине, выброшенное как ненужный хлам!
Опущенный было к земле пистолет-пулемёт в руках Лэй Чжэня снова взметнулся вверх. Свирепо глядя на эту толпу солдат Сапёрного полка, которые неизвестно сколько пробежали и, едва остановившись, больше чем наполовину безвольно повалились задами на землю, тяжело дыша и мелко дрожа всем телом, словно их только что пустили по кругу десяток здоровенных мужиков, он яростно взревел:
— Отвечайте, вы сбежали с поля боя?! Вы стали дезертирами?!
От громового рёва Лэй Чжэня вся толпа сапёров оцепенела. И пока они растерянно переглядывались, оглушительный, подобный раскату грома рык Лэй Чжэня снова ударил им по ушам:
— Говорите, вы дезертиры?!
Никто не мог ответить на вопрос Лэй Чжэня, и никто не смел встретиться взглядом с его глазами, буквально мечущими пламя. Конечно же, они были дезертирами! Если бы не так, с чего бы им бросать свои позиции, бросать оружие и сломя голову нестись без разбора дороги в сторону Оквина, который удерживал 598-й полк?
Глядя на бледнеющих с каждой секундой солдат Сапёрного полка, Лэй Чжэнь указал рукой в сторону военного аэродрома Юнггон и резко рявкнул:
— Трусы! Скажу вам прямо: будь я вашим командиром, будь я заградотрядом, я бы давно перестрелял всех вас, малодушных тварей, опозоривших честь мундира!
— Один ты, значит, смерти не боишься, один ты готов биться с врагом насмерть, один ты тут настоящий мужик?!
В ответ на гневную отповедь Лэй Чжэня кто-то наконец подал голос. В толпе беглецов один солдат упрямо вытянул шею и надрывным, полным слёз голосом выкрикнул:
— Мы, здоровые мужики, припёрлись сюда, в Бирму, не для того, чтобы позориться! Мы тоже хотели рубиться с врагом насмерть, но японцы чёрт знает откуда выскочили внезапно, и всех наших братцев разом смяли! Мы все старослужащие, все знаем, что в такой ситуации лучший способ выжить — вовсе не бегство, а бой не на жизнь, а на смерть! Но когда братцы опомнились, командир полка уже первым дал дёру! А как увидели, что командир полка бежит, следом припустили и замкомандира, и комбаты! Что нам, простым рядовым, оставалось делать, даже если мы хотели драться и контратаковать? Офицеров нет, вести некому, новобранцы кинулись врассыпную, а в итоге и стариков затянуло в эту лавину — ну и какой у нас был выход?!
— Хватит нести чушь!
Лэй Чжэнь указал рукой вдаль, в сторону военного аэродрома Юнггон, и громогласно крикнул:
— Я сейчас веду отряд туда на подмогу и уверен, что к тому месту уже стягиваются другие подкрепления! Мы идём вырывать из рук врага позиции, которые вы бросили! Кто не боится смерти — крепче сжимайте свои винтовки, и пошли со мной отбивать рубежи обратно! А трусливые слизняки, что трясутся за свою шкуру, пусть сдирают с себя военную форму и сами придумывают, как им катиться домой!
Бросив эти слова и больше не обращая внимания на сапёров, чьи мертвенно-бледные лица вдруг залились горячей краской стыда, Лэй Чжэнь зычно скомандовал:
— Взвод особого назначения, ускорить шаг!
Всего за пятьдесят пять минут Лэй Чжэнь со своим Взводом особого назначения преодолел бегом более семи тысяч метров горной дороги и выскочил на склон холма близ военного аэродрома Юнггон.
Командир полка бежал первым, а весь Сапёрный полк был наголову разбит всего одной вражеской атакой...
Лэй Чжэнь уже знал об этом со слов беглецов из Сапёрного полка, но когда он наконец прорвался со своим отрядом к военному аэродрому Юнггон — важнейшему стратегическому объекту, который ещё час назад оборонял целый полк китайских войск, — он по-настоящему остолбенел.
Потому что бой уже закончился!
Сражение, в котором с обеих сторон участвовали силы численностью до полка, полностью завершилось всего за один час! А над военным аэродромом Юнггон уже реял режущий глаза флаг с красным кругом солнца! Глядя на японских солдат, которые сновали туда-сюда возле лётного поля, заново укрепляли окопы и уже вовсю готовились встречать контратаку китайских войск, Лэй Чжэнь до побеления костяшек сжал кулаки. Будучи военным, он прекрасно понимал: чтобы перестроить систему обороны до такого уровня, японской армии требовалось не меньше получаса непрерывной работы!
Полк в две с лишним тысячи штыков перед лицом совместного удара тысячи солдат моторизованной пехоты и одного эскадрона кавалерии продержался от силы полчаса, после чего практически на блюдечке преподнёс врагу столь важный стратегический пункт, как военный аэродром Юнггон.
Даже если бы этот Сапёрный полк состоял из двух тысяч деревянных чурбанов или двух тысяч свиней, тысяче с лишним врагов ни за что не удалось бы перерубить или разогнать их всех за какие-то жалкие полчаса!
И вот в таком бою Сапёрный полк не только безропотно сдал позиции неприятелю — около четырёхсот с лишним человек ещё и угодили к японцам в плен. Бросив косой взгляд на солдат Сапёрного полка, которые увязались за ними следом и теперь точно так же лежали на склоне холма, Лэй Чжэнь вдруг почувствовал в душе слабое утешение: по крайней мере, эта группа перехваченных им по пути дезертиров, прекрасно зная, что по возвращении им предстоит столкнуться с десятикратно превосходящим противником, всё же до единого человека пошла за ним и вернулась сюда!
Как и говорил давеча тот солдат, среди них хватало храбрецов, готовых рубиться с врагом насмерть. Но когда командующий бежит, вся армия лишается души; перед лицом всеобщей паники, когда все вокруг спасаются бегством, даже при всём желании драться у них просто не хватило бы сил переломить ситуацию, и в итоге им оставалось лишь плыть по течению.
Только в этот миг Лэй Чжэнь по-настоящему, до самой глубины души осознал смысл поговорки: «Один бездарный полководец загонит в гроб три армии».
В 598-м полку был такой командир, как Хуан Цзиншэн, способный с пылом и жаром заявить: «Хоть в успехе уверенности нет, но есть решимость погибнуть за правое дело», — и благодаря этому полк на позициях в Оквине выдерживал бесконечные атаки двух японских полков. А Сапёрный полк, пусть и уступал в оснащении и строгости выучки, всё же оставался частью 200-й дивизии; однако с таким командиром полка, как Ли Шучжэн, который при первых же выстрелах бросился наутёк впереди всех, они не смогли продержаться под внезапным ударом тысячи с лишним врагов даже одного часа!
Глядя на высоко поднятый над военным аэродромом Юнггон японский флаг с солнечным диском, Лэй Чжэнь медленно сжал кулаки. Спустя долгое время он тихо произнёс:
— Задание провалено! Мы... отступаем!
Если бы командир Сапёрного полка Ли Шучжэн всё ещё вёл своих людей в отчаянный бой на этом рубеже, то, даже застигнутые врасплох, за счёт выгодного рельефа местности они смогли бы отразить хотя бы несколько вражеских атак. В таком случае их Взвод особого назначения из нескольких десятков бойцов, первым подоспевший на выручку, пусть и не переломил бы ход сражения, но стал бы мощной инъекцией адреналина, влитой в жилы каждого брата из Сапёрного полка.
Но теперь, когда основной костяк в лице Сапёрного полка исчез, эта «инъекция» потеряла всякий смысл. Даже если бы Лэй Чжэнь наплевал на всё и бросился в атаку, вышло бы ровно так, как сказал комдив Дай Аньлань: они просто прыгнули бы овцами в пасть тигру, добавив врагу, занявшему военный аэродром Юнггон, ещё одну мелкую заслугу в послужной список.
Когда измотанный и подавленный провалом задания Лэй Чжэнь вернулся на обороняемые 598-м полком позиции в Оквине, его ждало новое потрясение.
С самого утра японская авиация и артиллерия подвергли позиции в Оквине двухчасовой непрерывной бомбардировке. По всем правилам военной науки следом неминуемо должен был обрушиться яростный штурм сухопутных частей. Однако с сегодняшнего утра японские войска внезапно ударили по военному аэродрому Юнггон к северу от города Таунгу и развернули ожесточённое наступление на внешние обводы города с двух других направлений, а вот после артподготовки и авианалёта прошло уже несколько часов, но японцы вопреки обыкновению так и не предприняли ни одной атаки на фронтальные позиции в Оквине перед городом Таунгу — не было даже отвлекающих вылазок для беспокойства!
На позициях в Оквине воцарилось странное, небывалое с самого начала битвы за Таунгу затишье.
Хуан Цзиншэн стоял в траншее на самой передовой линии и в бинокль неотрывно наблюдал за врагом на противоположном берегу реки; как ни уговаривали его телохранители, он наотрез отказывался покидать этот передний край, где в любой миг можно было получить пулю от вражеского снайпера.
Услышав за спиной знакомые шаги, Хуан Цзиншэн даже не повернул головы — лишь молча протянул свой бинокль Лэй Чжэню.
Помолчав с полминуты, Хуан Цзиншэн вдруг спросил:
— Лэй Чжэнь, что ты обо мне думаешь как о человеке?
— Хороший человек!
— Я имею в виду... как считаешь, я смелый?
Рассматривавший в бинокль вражеский лагерь Лэй Чжэнь повернул голову, с лёгким удивлением взглянул на Хуан Цзиншэна и ответил:
— Брат Хуан, будучи заместителем командира полка, ты вечно норовишь взять на себя роль командира отряда смертников и всегда рвёшься на передовую. Даже командир полка и комдив наедине напоминали тебе, что старшему начальнику на позиции ни в коем случае нельзя так безрассудно лезть на рожон. Думаю, если уж тебя, брат Хуан, считать трусом, то смельчаков на этом свете и вовсе не сыскать!
— То-то и оно, — кивнул Хуан Цзиншэн и тихо вздохнул.
— Я всегда считал себя достаточно храбрым. В пять лет я уже спокойно вертел в руках двухфутовую змею и гонялся с ней за девчонками, пугая их до визга. В восемь лет я так отделал двух мальчишек на несколько лет старше меня, что они с рёвом побежали домой жаловаться матерям. Все, кто меня знает, говорят, что я безбашенный смельчак — проще говоря, человек без тормозов, который вообще не ведает, что такое страх.
Слушая это, Лэй Чжэнь невольно улыбнулся: похоже, у них с братом Хуан Цзиншэном было очень похожее детство — пусть и не «образцовое», но уж точно такое, о котором есть что вспомнить.
— Но...
На этом слове Хуан Цзиншэн слегка замялся, но всё же честно выложил свои мысли:
— Сегодня мне вдруг стало страшно. Жутко страшно, до смерти страшно! Так страшно, что, хоть солнце и печёт мне спину, меня всё равно пробирает ледяной озноб. И только когда ты встал рядом, мне стало чуточку легче!
Лэй Чжэнь молча кивнул. По правде говоря, разве сам он смог бы держаться так спокойно, не стой рядом с ним Хуан Цзиншэн?
Враг сегодня явно бросил все силы на небывалый по ярости штурм внешних позиций города Таунгу, но почему-то оставил в покое главный участок фронта в Оквине. Даже танки и бронемашины, которые перед каждой атакой неизменно шли в первых рядах, прикрывая пехоту от пуль, сейчас неподвижно застыли вдалеке на том берегу реки.
А те японские солдаты, что находились ближе всего к позициям в Оквине, видимо получив какой-то приказ, преспокойно укрылись в тени деревьев, поснимали мундиры, обнажив свои отнюдь не богатырские торсы, а некоторые и вовсе разлеглись прямо на траве, накрыв лица одеждой — судя по их позам, под ласковыми лучами солнца они и впрямь погрузились в сладкий сон.
Всё это подарило многострадальной земле, которая за считанные дни вынесла слишком много огня и впитала слишком много крови и оборванных жизней, короткую и оттого бесценную передышку.
Однако, подставляя лица непрерывно дующему муссону и ощущая на коже тёплые солнечные лучи, и Хуан Цзиншэн, и Лэй Чжэнь чувствовали, как в глубине души поднимается леденящий кровь холод, от которого волосы вставали дыбом.
— Лэй Чжэнь, как думаешь, что этот хренов генерал-лейтенант, командир дивизии Такэути Хироси, выкинет дальше? Подождёт, пока авиация и артиллерия подготовятся, и снова начнёт без передышки утюжить нашу вторую линию обороны? Плюнет на Женевскую конвенцию и выпустит по нашим окопам химические снаряды? Соберёт свихнувшихся на бусидо фанатиков, сколотит гигантский отряд смертников и просто завалит наши позиции трупами? Ах да, ведь к их лагерю примкнула ещё и «Армия независимости Бирмы» под началом Аун Сана — может, Такэути Хироси ради сохранения своих сил сначала пустит людей Аун Сана вперёд как пушечное мясо?..
Хуан Цзиншэн говорил без умолку, но, высказав очередное предположение и не дожидаясь ответа Лэй Чжэня, сам же первым качал головой, отметая эту версию, а Лэй Чжэнь молча стоял рядом и спокойно слушал. Так Хуан Цзиншэн проговорил добрых двадцать с лишним минут и столько же качал головой, пока наконец не подвёл итог своим вопросам и ответам:
— Всё это доставило бы нам проблем, но, похоже, ни один из этих способов не позволил бы прорвать нашу оборону одним ударом.
— Перед землетрясением животные всегда ведут себя странно. Тем, кто постоянно балансирует на грани жизни и смерти, даже если не видно самой сути угрозы, внутренний колокол в глубине души всё равно отчаянно бьёт в набат, предупреждая об осторожности, — тихо произнёс Лэй Чжэнь.
— Сейчас тревожный колокол звенит в сердцах у нас обоих. Мы прекрасно понимаем, что всё происходящее вокруг слишком ненормально, но не можем догадаться о причине, а значит, тем более не можем найти способ противодействия — вот почему нам страшно. Ведь перед самой свирепой бурей всегда бывает тише всего.
— Скажи, Лэй Чжэнь, если у этого Такэути Хироси и впрямь припасён какой-то убойный козырь, мы сможем выстоять?
— Даже если не сможем — придётся выстоять! Если мы не удержимся, нашему 598-му полку конец, 200-й дивизии конец, да и всему этому Бирманскому походу тоже конец. Именно потому, что ты понимаешь, какой груз лежит на твоих плечах, понимаешь, что стоит дёрнуть за один волосок — и содрогнётся всё тело, тебе и стало страшно, брат Хуан.
Сказав это, Лэй Чжэнь и Хуан Цзиншэн одновременно замолчали. Больше они не проронили ни слова, так и оставшись стоять плечом к плечу в ближайшей к врагу траншее. На какое-то время вокруг них остался лишь шелест густой травы и деревьев на склоне холма, тревожимых порывами муссона, к которому примешивалось их собственное дыхание, да в груди у каждого безудержно бились два одинаково сильных, одинаково горячих сердца, спаянных общими идеалами и единой волей.
В этот миг Лэй Чжэнь вдруг вспомнил двух быков, которых видел в детстве — тех двух быков, что перед лицом стаи голодных волков ради спасения жизни тесно прижались друг к другу, выставив наружу свои острейшие рога и одновременно прикрывая уязвимые места товарища!
В этот же миг Хуан Цзиншэн тоже о чём-то задумался, и на его лице проступило странное выражение, в котором смешались светлая грусть воспоминаний, счастье и печаль.
И когда они случайно повернули головы и встретились взглядами, каждый увидел в глазах другого острый блеск, способный рассекать металл и крушить камни, а за ним — глубокую заботу и крепкую мужскую дружбу. Невыразимое чувство одновременно всколыхнулось в груди у обоих; возможно, их души звучали в унисон, потому что подумали они об одном и том же: «До чего же хорошо иметь такого брата!»
Так они и стояли вдвоём в окопе на самой передовой, медленно черпая тепло друг от друга. Неизвестно, сколько прошло времени, как вдруг Лэй Чжэнь произнёс:
— Кажется, у врага напротив началось какое-то движение.
— Угу, похоже, они наконец-то собираются в атаку, — отозвался Хуан Цзиншэн.
— Не знаю почему, но, хоть я и понимаю, что, как только они пойдут вперёд, начнётся яростный штурм и кровавая бойня, на душе у меня вдруг стало легко, словно гора с плеч свалилась.
Глядя вдаль на выходящую из вражеского лагеря пехоту, которая явно готовилась двинуться на позиции в Оквине, Лэй Чжэнь улыбнулся:
— Это потому, что, как только враг сделает ход, мы сможем отвечать ударом на удар и биться остриём против острия. Это всяко лучше, чем торчать здесь, теряться в догадках и пугать самих себя! Ведь известно: когда человек сам себя накручивает, можно и до смерти перепугаться!
Державший бинокль Хуан Цзиншэн, который с лёгкой улыбкой кивал и продолжал разглядывать неприятеля, внезапно замер, а его руки, сжимавшие оптику, начали неудержимо мелко дрожать.
— Лэй Чжэнь...
Хуан Цзиншэн передал бинокль Лэй Чжэню, и даже голос его в этот миг задрожал.
Когда Лэй Чжэнь поднёс бинокль к глазам и наконец отчётливо разглядел отряд численностью всего в несколько сотен человек, улыбка с его лица тоже сползла.
Вышедшие из японского лагеря и готовившиеся атаковать позиции в Оквине «враги» насчитывали от силы четыреста пятьдесят с небольшим человек; разбившись на отделения по одиннадцать человек, они выстроились ровными шеренгами. В этом странном подразделении только у командиров отделений в руках было по ручному пулемёту, прозванному в народе «Кривой рукоятью», а все остальные сжимали вовсе не винтовки — в руках у них были обыкновенные деревянные палки длиной чуть больше трёх футов!
— Можешь не приглядываться, — стоявший за спиной Лэй Чжэня Чёртов Гений наконец подал голос. В этот момент в голосе этого виртуоза звукоподражания, способного в точности скопировать речь любого человека, звучала непередаваемая горечь.
— Некоторые из этих лиц мне знакомы — это же все наши братцы из Сапёрного полка! Если я не ошибаюсь, во время внезапного налёта японцев на военный аэродром Юнггон они просто не успели отступить вместе с Ли Шучжэном и попали к врагу в плен.
Как именно эти солдаты Сапёрного полка оказались в японском лагере, значения уже не имело; важно было то, что на глазах у Лэй Чжэня эти китайские солдаты с одними лишь деревянными палками в руках, связанные за руки одной общей верёвкой, точно нанизанная на соломинку саранча, выстроились шеренгами и медленно двинулись в сторону позиций в Оквине. Стоило кому-то в их рядах проявить хотя бы малейший намёк на неповиновение, как державший наперевес ручной пулемёт командир отделения вскидывал оружие и на глазах у всех выпускал очередь, превращая бунтаря в решето.
Именно таким способом, под дулами пулемётов и угрозой штыков, более четырёхсот китайских солдат гнали в самом первом ряду. А прямо за их спинами плотным строем шли японские войска.
То ли в результате японского «инструктажа», то ли по собственной смекалке ради спасения жизни, но ещё за несколько сотен метров до окопов Оквина четыреста с лишним человек дружным хором закричали во всю глотку:
— Не стреляйте, мы свои! Не стреляйте, мы свои!..
Сначала бомбардировка, затем внезапный захват военного аэродрома Юнггон, и наконец — вывод пленных бойцов Сапёрного полка на передовую в качестве живого щита... Только сейчас Лэй Чжэнь понял, что им противостоит искуснейший мастер стратегии, который ещё до начала схватки разыграл многоходовую комбинацию, шаг за шагом загоняя их в безвыходный тупик!
Гнать пленных впереди своих порядков при штурме вражеских укреплений или городов — эту изуверскую, бесчеловечную тактику постоянно использовали войска Чингисхана, некогда завоевавшие для Китая огромные просторы и расширившие свои владения до самого голубого Дуная. Стоило обороняющимся войскам при виде своих вчерашних боевых товарищей или даже родных дрогнуть душой и замешкаться с отпором, как шедшие следом монгольские тумены тут же пользовались моментом и врывались на позиции или в город. А если полководец, наплевав на жизни соотечественников, силой заставлял солдат стрелять по своим, боевой дух его армии неизбежно падал на самое дно.
В такой оборонительной битве против превосходящих сил противника всё решают именно боевой дух и сплочённость войск; стоит лишиться этих двух вещей — и войну можно считать проигранной.
Достаточно было взглянуть на широко распахнутые, но потерявшие фокус глаза Хуан Цзиншэна, чтобы понять: этот удар Такэути Хироси угодил точно в самое уязвимое место отважного и искусного в боях командира! Лэй Чжэнь решительно скомандовал:
— Чёртов Гений, немедленно общий сбор для Взвода особого назначения! Занять первую линию обороны!
— Есть!
Чёртов Гений уже развернулся, чтобы бежать, но вдруг почувствовал, что его схватили за рукав — его удерживал Хуан Цзиншэн. Мёртвой хваткой вцепившись в Чёртова Гения, Хуан Цзиншэн в упор уставился на Лэй Чжэня и спросил:
— Ты что задумал?
— Когда японские захватчики внезапно напали на Юнггон, эти солдаты Сапёрного полка вполне могли дать бой, но вместо этого подняли руки и сдались, став пленниками врага. В тот самый миг они потеряли всякое право называться бойцами 200-й дивизии! Сейчас они прекрасно понимают, что, идя вперёд, они, быть может, и спасут свои шкуры, но приведут врага прямо на наши позиции...
Хуан Цзиншэн резко оборвал Лэй Чжэня:
— Отвечай мне, что ты в итоге собираешься сделать?!
— Позиции сдать нельзя ни в коем случае!
— процедил сквозь зубы Лэй Чжэнь.
— Этот смертельный удар Такэути Хироси я, Лэй Чжэнь, приму на себя!
— Как ты его примешь?! Скажи мне, как ты его примешь?!
Хуан Цзиншэн вдруг с силой рванул Лэй Чжэня за воротник и, яростно тряся его, во весь голос закричал:
— Ты хорошо расслышал, что они кричат?! Ты широко раскрыл глаза и хорошо разглядел?! Те люди с деревянными палками в руках, безоружные и не питающие к нам ни малейшей вражды — это же наши братья! Это братья из Сапёрного полка, с которыми мы хлебали кашу из одного котла! Мы с тобой до сих пор живы под вражескими бомбами и снарядами только потому, что прячемся в укреплениях, построенных руками этих самых братцев из Сапёрного полка! Лэй Чжэнь, я всегда считал, что ты такой же, как я — горячий парень с благородным сердцем, а я... я, я, я в тебе ошибся!
— Я всё хорошо расслышал и всё хорошо разглядел!
Перед лицом обезумевшего от ярости Хуан Цзиншэна голос Лэй Чжэня вдруг стал глухим и ледяным:
— Брат Хуан, уясни себе одно: они солдаты! Солдаты! Священный долг солдата — проливать кровь на поле боя, защищая дом и родину, а не сдаваться врагу в плен, чтобы потом развернуться и вести японцев на окопы собственной армии! Будь они простыми мирными жителями, пошедшими на такое под страхом смерти, я бы ещё мог это принять и простить. Но для военного человека подобный поступок равносилен государственной измене! Даже если я прикажу открыть огонь на поражение, я всего лишь казню изменников родины!
— Изменников твоей мамаши башка!
Хуан Цзиншэн с размаху впечатал правый кулак в лицо Лэй Чжэню. Удар был такой силы, что Лэй Чжэня отбросило на пять-шесть шагов назад, а Хуан Цзиншэн мгновенно выхватил из кобуры табельный пистолет, наставил его на Лэй Чжэня и заорал:
— Что ещё за «для военного человека подобный поступок равносилен измене»?! Лэй Чжэнь, а ну скажи мне: если я приставлю ствол к твоей башке и заставлю делать то, чего ты в обычной жизни делать не желаешь, ты подчинишься или нет?!
Лэй Чжэнь тыльной стороной ладони вытер струйку крови с уголка рта, шаг за шагом подошёл вплотную к Хуан Цзиншэну, затем перехватил руку с пистолетом и сам прижал дуло прямо к своему лбу. Глядя неотрывно в глаза Хуан Цзиншэну, он низким голосом произнёс:
— В мелочах можно проявить гибкость, но в вопросах чести и долга — лучше смерть, чем бесчестье! Если ты, брат Хуан, во что бы то ни стало намерен помешать мне расстрелять пленных сапёров, тогда просто пусти мне пулю в лоб!
Встретившись с бездонными, словно омут, глазами Лэй Чжэня, которые излучали несгибаемую волю настоящего мужа, способного с чистой совестью смотреть в лицо небу и земле, Хуан Цзиншэн остолбенел.
— Лэй Чжэнь, я знаю, что ты не боишься смерти, и знаю, что ты герой, но ведь нельзя же требовать, чтобы все вокруг были такими же бесстрашными героями, как ты!
Хуан Цзиншэн отшвырнул свой пистолет и снова вцепился в Лэй Чжэня — сжал так отчаянно, словно утопающий, ухватившийся в воде за спасительное бревно, и надрывно закричал:
— Ты только посмотри: там ведь не четыре-пять человек, их там четыреста или пятьсот душ! Ни один из них не из камня вылупился, у каждого дома остались отец с матерью, которых нужно кормить в старости! Неужели у тебя нет никакого способа, чтобы мы и позиции удержали, и жизни им спасли? Я понимаю, что если мы позволим им привести японцев на наши рубежи, то вся наша 200-я дивизия может полечь костьми, но...
— Лэй Чжэнь, я умоляю тебя, спаси этих братьев!
С этим отчаянным криком Хуан Цзиншэн — тот самый старший брат, который окружил Лэй Чжэня заботой с первого дня его появления в лагере; тот самый бесстрашный воин и настоящий мужик, который в звании заместителя командира полка всегда бросался в атаку в первых рядах, — на глазах у Чёртова Гения и всех солдат в передовой траншее вдруг подкосился в коленях и с глухим стуком рухнул на колени перед Лэй Чжэнем. Высоко вскинув голову и мёртвой хваткой впившись взглядом в глаза Лэй Чжэня, он хрипло выкрикнул:
— Я могу смириться с тем, что мои подчинённые и братья славно гибнут в бою, исполняя долг перед страной, но я действительно не могу принять то, чтобы мои собственные солдаты устроили бойню и перебили братьев, попавших в плен к врагу! Лэй Чжэнь, пойми же ты: 10000 человек — это жизни, но и четыреста-пятьсот человек — это ведь тоже человеческие жизни!
— Старший брат, да что ты делаешь?!
Лэй Чжэнь был потрясён до глубины души. Это же его самый уважаемый старший брат! Чем он, Лэй Чжэнь, заслужил, чтобы такой мужчина и такой воин, как Хуан Цзиншэн, падал перед ним на колени?! Лэй Чжэнь изо всех сил попытался поднять его с земли, но Хуан Цзиншэн намертво обхватил руками его колени; как Лэй Чжэнь ни тужился, он не то что поднять Хуан Цзиншэна — даже сам опуститься перед ним на колени в ответ не мог.
А слова Хуан Цзиншэна между тем продолжали громом бить по ушам Лэй Чжэня:
— Лэй Чжэнь, я знаю, почему ты вызвался со своим Взводом особого назначения занять первую линию обороны — ты хочешь взвалить грех братоубийства на свои плечи! Ты хочешь вместо меня, твоего старшего брата, принять самое страшное решение, хочешь вместо меня пойти под трибунал и принять на себя проклятия миллионов людей! Я всё понимаю, вижу твои намерения насквозь, но... Лэй Чжэнь, ты же такой умный! В обычное время, над какой бы неразрешимой задачей я ни ломал голову, ты всегда мигом находил выход, всегда умел меня приятно удивить, всегда давал почувствовать, что на тебя можно положиться! Неужели сегодня ты не можешь пораскинуть мозгами ещё раз и придумать хоть какой-нибудь способ, чтобы мы и позиции отстояли, и вырвали этих братьев из беды?! Лэй Чжэнь, я стою перед тобой на коленях от имени тех четырёхсот-пятисот братьев, от имени их стариков-родителей — молю тебя о милосердии, молю спасти им жизнь!!
Слушая, каким несвойственным ему тоном Хуан Цзиншэн умоляет пощадить эти четыре с лишним сотни человек с палками в руках, неумолимо приближающихся к окопам 598-го полка, Лэй Чжэнь всей душой хотел бы кивнуть и согласиться, будь у него хоть малейший шанс. Но он слишком хорошо знал историю человеческой цивилизации: сколько прославленных полководцев прошлого прибегали на полях сражений к этой изуверской тактике штурма, и сколько великих военачальников, столкнувшись с ней, из-за минутной жалости губили свои армии и целые государства! А он, Лэй Чжэнь, всего лишь молодой парень — откуда ему знать способ превзойти полководцев былых эпох и без единой жертвы разрубить этот смертоносный гордиев узел?
— Хоть японцы и гонят этих братьев под дулами винтовок, они всё равно стараются идти как можно медленнее. Судя по всему, чтобы перебраться с того берега и дойти до наших окопов, им понадобится ещё минимум минут двадцать. За это время мы все вместе пораскинем мозгами и наверняка что-нибудь придумаем.
Увидев, что при этих словах на лице Хуан Цзиншэна наконец мелькнула слабая улыбка, Лэй Чжэнь напряг руки и рывком поднял его с земли. И в тот самый миг, когда губы Хуан Цзиншэна дрогнули, чтобы что-то сказать, правая ладонь Лэй Чжэня ребром наискось рубанула его по шее.
Подхватив обмякшее тело старшего брата Хуан Цзиншэна, Лэй Чжэнь обвёл взглядом всех вокруг и громко объявил:
— Все видели ясно: открыть огонь по пленным из Сапёрного полка настоял я, Лэй Чжэнь, а не заместитель командира полка Хуан Цзиншэн! Замкомандира Хуан Цзиншэн пытался меня остановить, но я ударом лишил его чувств! Поведёт Взвод особого назначения стрелять тоже я, Лэй Чжэнь! И что бы потом начальство ни решило — наградить или наказать, казнить или помиловать, — за всё отвечаю я один, а заместитель командира полка Хуан Цзиншэн не имеет к этому ни малейшего отношения!
Бережно передав бесчувственного Хуан Цзиншэна на руки телохранителям, Лэй Чжэнь повернул голову и посмотрел на бойцов Сапёрного полка, которые по наведённому наскоро понтонному мосту уже перебрались на этот берег реки. Он глухо скомандовал:
— Чёртов Гений, немедленно передай Взводу особого назначения: общий сбор здесь!
Впервые за всё время на фронте Чёртов Гений не бросился тотчас выполнять приказ Лэй Чжэня, который был для него одновременно и учителем, и другом, и командиром. Он тихо произнёс:
— Учитель, старший брат, взводный... ты должен понимать: стоит тебе отдать этот приказ — и чем бы ни закончилась оборона Таунгу, какой бы приговор ни вынес военный трибунал, потерявшие близких семьи никогда тебя не простят, соотечественники тебя не поймут, а людская молва превратит тебя во второго Цинь Гуя, чьё имя будет проклято в веках и оплёвано миллионами. Неужели оно того действительно стоит?
— Стоит или не стоит — об этом солдату думать не положено. Мне нужно взвешивать лишь одно: должно так поступить или не должно. А что до того, как оценят меня, Лэй Чжэня, потомки...
— Лэй Чжэнь высоко поднял голову и, глядя на вольно пляшущее по ветру в вышине белое облачко, исполненное беззаботной лёгкости, тихо промолвил: — Пусть против меня будут десятки тысяч людей — я всё равно пойду своим путём в одиночку!
Чёртов Гений посмотрел на стоящего перед ним мужчину с глубочайшим благоговением и, тихо вздохнув, сказал:
— Учитель, ты не будешь одинок. Если в будущем тебе суждено угодить на восемнадцатый круг ада, этот твой ученик отправится туда вместе с тобой!
— Я правда счастлив, что стал вашим учеником. Раньше я учился у вас военному искусству и стратегии, но сегодня вы преподали мне урок того, как быть настоящим мужчиной. Спасибо вам, учитель! Спасибо, старший брат! Спасибо, командир взвода!
Сказав это, Чёртов Гений со всей серьёзностью отдал Лэй Чжэню воинское приветствие, после чего круто развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь — ему нужно было как можно скорее уйти отсюда.
— Я же весёлый балагур Чёртов Гений, я же Чёртов Гений, который кого угодно сведёт в могилу и глазом не моргнёт, я же пакостник Чёртов Гений, ищущий выгоду только для себя... Разве такой человек, как я...
— Чёртов Гений взмахнул рукой перед лицом, стараясь как можно более естественным движением смахнуть что-то с уголков глаз, — разве такой человек, как я, станет лить крокодиловы слёзы? А даже если там что-то и блеснуло, то это просто ветром песок в глаза надуло.
Стоя в траншеях и глядя на солдат Сапёрного полка, которые под дулами японских винтовок подходили всё ближе и ближе, бойцы Взвода особого назначения уже смутно различали их отчаянные рыдания и отчётливо видели дорожки слёз на их лицах, которые те не смели даже смахнуть рукой. Прекрасно понимая, что сжимают в пальцах всего лишь бесполезные деревянные палки, ради того чтобы прожить ещё хоть несколько лишних минут, они вынуждены были держать эти палки наперевес, словно настоящие винтовки.
В том, как они двигались вперёд ровной шеренгой, было что-то невыразимо нелепое и вместе с тем — непередаваемо жестокое. По мере приближения к позициям 598-го полка шаги этих людей становились всё медленнее: как-никак они оставались китайскими солдатами и прекрасно сознавали, к каким непоправимым последствиям для 200-й дивизии приведёт то, что они на своих плечах приведут японцев в окопы Оквина.
Глядя на связанных одной верёвкой соотечественников с перемазанными слезами и соплями лицами, вызывавших нестерпимую жалость, стоявшая рядом с Лэй Чжэнем Сунь Шансян вдруг спросила:
— Лэй Чжэнь, а если бы я тоже шла сейчас в том строю напротив, ты бы попытался меня спасти?
Услышавший этот вопрос Кролик выпалил не раздумывая:
— Я бы попытался!
Сунь Шансян покачала головой и, не сводя глаз с лица Лэй Чжэня, настойчиво повторила:
— Лэй Чжэнь, скажи мне свой выбор. Каким бы ни был ответ, просто скажи первое, что пришло тебе на ум.
Лэй Чжэнь ответил:
— Я не знаю!
На лице Сунь Шансян мелькнуло лёгкое разочарование, смешанное с едва заметной радостью, однако сам Лэй Чжэнь, полностью сосредоточенный на неумолимо приближающихся китайских пленных и японских солдатах, попросту не имел времени размышлять, зачем Сунь Шансян вдруг задала ему такой вопрос. Лишь стоявший сбоку Чёртов Гений с лукавой усмешкой выставил перед Сунь Шансян мизинец и принялся вертеть им из стороны в сторону — до тех пор, пока Сунь Шансян не глядя не схватила оборонительную гранату с невыдернутой чекой и безжалостно не запустила ею прямо в него. Увидев, как Чёртов Гений скрючился от боли, зашипел сквозь зубы и замахал руками, моля о пощаде, Сунь Шансян наконец сменила гнев на милость с таким видом, словно говорила: «То-то же, знай своё место, мальчишка».
Пока Сунь Шансян и Чёртов Гений обменивались этими жестами, колонна пленных сапёров медленно подошла к передовым окопам Оквина уже на сто пятьдесят метров. Шаг за шагом отсчитывая сокращающуюся дистанцию, Лэй Чжэнь медленно поднял правую руку.
— Запомните: такие вещи либо не делают вовсе, либо доводят до самого конца без полумер.
Проживший несколько лет в полном одиночестве в глухих горах, собственными руками боровшийся с ветрами, морозами, дождями и снегами, голыми руками схватывавшийся насмерть с дикими зверями и сполна познавший суровый закон природы о выживании сильнейшего, Лэй Чжэнь умел быть беспощадным!
— Как только я прикажу открыть огонь, вашей первой целью должны стать именно те четыреста с лишним пленных, что ведут врага на наши позиции, а не идущие за ними японские солдаты. Если японцы побегут назад — пусть бегут, но из этих пленных ни один не должен ни ворваться в наши окопы, ни уйти живым обратно в японский лагерь!
Услышав этот приказ, все бойцы Взвода особого назначения, кроме сохранивших хладнокровие Чёртова Гения и Ло Три Пушки, мгновенно переменились в лице. Хотя все они понимали: если сначала открыть огонь по своим, а затем позволить кому-то из них чудом уцелеть и сбежать обратно, то поднятый ими вой и слухи, расползшиеся по всему расположению войск, нанесут смертельный удар и по самому Лэй Чжэню, и по Хуан Цзиншэну, и по 598-му полку, и по всей 200-й дивизии, — но отдать приказ перебить собственных пленных до единого, не оставляя в живых ни души, было со стороны Лэй Чжэня поистине запредельной жестокостью!
«Такэути Хироси, должен признать, ты настоящий гроссмейстер психологической войны. Сначала ты обрушил на нас плотнейшую бомбардировку, всем видом показывая, что сегодня непременно начнёшь генеральный штурм позиций в Оквине. Ты успешно приковал к этому всё наше внимание, довёл наши нервы до предела, а затем нарочно взял паузу, играя в кошки-мышки — ведь ты прекрасно знал: чем спокойнее ты себя ведёшь и чем дольше медлишь с атакой, тем сильнее будут нервничать наши командиры. А когда человек слишком долго находится в крайнем напряжении и вдруг сталкивается с необходимостью стрелять в собственных пленных — с дилеммой, где человеческая мораль вступает в конфликт с воинским долгом, — он легко может принять неверное решение или даже временно потерять над собой контроль!»
Не отрывая взгляда от подходящих всё ближе пленных, Лэй Чжэнь мысленно произнёс:
«Ты понял, что главная сила 200-й дивизии кроется в её высоком боевом духе и единой ненависти к врагу, и решил таким способом сокрушить наш дух и сломить волю к сопротивлению. Но я ставлю на кон собственное имя, готовый принять проклятия миллионов, — на этом твой хитроумный план рухнет!
Братцы, мне не нужно вашего прощения — просто ступайте на тот свет первыми!»
Мысль мелькнула в голове Лэй Чжэня, и его правая рука уже резко пошла вниз, как вдруг он услышал знакомый яростный рёв:
— Братцы, в атаку-у-у!
Лэй Чжэнь резко повернул голову: тем, кто с винтовкой наперевес мчался впереди всех, увлекая за собой из окопов охранный взвод и вторую роту первого батальона, был не кто иной, как только что оглушённый им старший брат Хуан Цзиншэн!
С пистолетом-пулемётом Томпсона наперевес Хуан Цзиншэн во весь дух нёсся навстречу пленным Сапёрного полка и, вытянув шею, что есть мочи орал:
— Ложись! Ложись, быстро на землю! Вы что, мать вашу, и впрямь сдохнуть захотели?!
Схваченные японцами бойцы Сапёрного полка только в этот миг словно очнулись от кошмарного сна и, точно костяшки домино, один за другим повалились на землю. Когда этот живой заслон, разделявший две армии, наконец рухнул, обе стороны почти одновременно нажали на спусковые крючки.
— Чего застыли?! Группе огневой поддержки подавить вражеские пулемёты, остальным — за мной, вперёд!
После секундного оцепенения Лэй Чжэнь первым пришёл в себя. Схватив пистолет-пулемёт, он первым выскочил из траншеи и бросился вдогонку за Хуан Цзиншэном, который уже добежал до пленных сапёров и, выхватив кинжал, принялся перерезать связывавшие их верёвки. И прямо посреди этой свалки, под градом свистящих пуль, Лэй Чжэнь вдруг услышал, как один из китайских солдат, вытянув шею, из последних сил закричал:
— Берегись, среди нас переодетые враги!..
Отважный солдат не успел договорить — удар ножа со спины перерезал ему горло. И почти в то же самое мгновение лицо Хуан Цзиншэна, который уже подскочил к группе китайских пленных, опустил свой пистолет-пулемёт и торопливо резал на них путы, внезапно застыло.
Хуан Цзиншэн опустил голову и с неверием уставился на свой живот: прямо туда «соотечественник», которому он только что перерезал верёвки и освободил руки, обратным движением по самую рукоять вогнал кинжал. По глубокому кровостоку на лезвии из тела Хуан Цзиншэна стремительно хлынула алая кровь, широкими брызгами орошая под их ногами многократно перепаханную снарядами и давно превратившуюся в выжженную пустошь землю.
— Брат Хуан!
Увидев рухнувшего на колени Хуан Цзиншэна, чьё лицо залила мертвенная бледность и отчаяние, Лэй Чжэнь захотел завыть в голос, захотел сорвать глотку в безумном крике. Горький, удушливый ком раз за разом тяжело бил его по сердцу и вставал поперёк горла, перехватывая дыхание — казалось, этот штык-нож насквозь пронзил его собственное сердце.
Но в эту секунду, будучи прекрасно обученным и закалённым в бесчисленных боях профессиональным военным, Лэй Чжэнь просто не мог позволить слезам брызнуть из глаз — само его тело безошибочно знало: стоит сейчас дать волю слезам, и он неминуемо погибнет! Лэй Чжэню хотелось обезуметь от ярости, но холодный рассудок упрямо удерживал власть над разумом, заставляя сохранять предельную ясность ума, которая терзала душу больнее любой самой изощрённой пытки на свете!
Единственное, что мог сейчас сделать Лэй Чжэнь, — это на пределе скорости броситься к Хуан Цзиншэну.
— Лэй Чжэнь, не подходи!
Однако громовой рык Хуан Цзиншэна заставил Лэй Чжэня затормозить на бегу.
— За смерть Хуан Цзиншэна отомстит сам Хуан Цзиншэн!
Бросив этот неслыханный, не имевший равных ни в прошлом, ни, пожалуй, в будущем клич, на глазах у ошеломлённых бойцов Хуан Цзиншэн с торчащим в животе кинжалом намертво перехватил левой рукой запястье врага, сжимавшего рукоять, а правую выбросил вперёд и стальной хваткой вцепился тому прямо в глотку.
— Кишка у тебя тонка убить меня, Хуан Цзиншэна!
— свирепо глядя на врага, чьё лицо в его железных пальцах в одно мгновение стало багрово-синим от удушья, яростно заорал Хуан Цзиншэн.
— Что ж ты пырнул меня только в живот, разве так человека убьёшь?! Надо было бить прямо в грудь! Если у тебя есть яйца, проткнул бы одним ударом моё сердце! Другие идут в отряды смертников настоящими воинами, и ты вроде смертник, а даже убивать толком не умеешь! Ты только глянь на свою жалкую рожу — веришь ли, я тебя одной рукой, как цыплёнка, заживо придушу?! В следующей жизни сиди-ка ты лучше смирно дома да тискай на тёплой лежанке жену с детишками! Эге, да ты ещё и взрывчаткой обвязан! Что ж ты сразу крепко меня не обнял да не подорвал заряд на пузе?!
На этих словах до Хуан Цзиншэна вдруг дошло. Собрав всю свою богатырскую силу, он рывком поднялся на ноги, сначала с размаху швырнул полузадушенного японского смертника на землю, а затем со всей дури каблуком впечатал ему удар в живот. Под разнёсшийся над всем полем боя истошный вопль Хуан Цзиншэн глубоко вдохнул и во всю мощь лёгких крикнул:
— Всем беречься! На японских смертниках привязана взрывчатка! Братья из Сапёрного полка, кто хочет жить — немедленно всем миром вяжите врагов, затесавшихся в ваши ряды!
Лэй Чжэнь вытаращил глаза и надрывно заорал:
— Брат Хуан, ложись! Ложись, мать твою, быстро ложись на землю!
Не успели отзвучать его слова, как прямо на глазах у Лэй Чжэня на груди Хуан Цзиншэна внезапно распустился ярко-алый цветок крови: пуля из винтовки Тип 38 вошла ему в грудь, прошила тело насквозь и вылетела из спины. Увидев это, Лэй Чжэнь пригнулся и что было сил рванулся вперёд.
«У винтовочной пули Тип 38 убойная сила невелика — если не задело внутренние органы или крупные сосуды, одним выстрелом убить трудно. А главное, пуля прошла навылет, даже операция по извлечению не понадобится...»
Мчась во весь опор, Лэй Чжэнь отчаянно утешал себя этими мыслями, но прямо на бегу из его глаз наконец брызнули слёзы: прямо перед ним три пули из ручного пулемёта одновременно ударили в тело Хуан Цзиншэна, выбив на его груди кровавый треугольник.
Опустив взгляд на свои раны, куда одна за другой угодили четыре пули, превратив плоть в кровавое месиво, откуда вперемешку с кровью безостановочно хлестали ошмётки раздробленных внутренностей, Хуан Цзиншэн почувствовал, как в одно мгновение на него обрушилась непреодолимая слабость и дурнота.
Падая навзничь лицом к небу, Хуан Цзиншэн вдруг подумал о совершенно неожиданном: «Твою ж мать, в „Троецарствии“ могучий полководец Дянь Вэй получил несколько десятков сабельных и копейных ран, но всё равно остался стоять столбом, так что люди Чжан Сю ещё долго боялись к нему приблизиться. А я, старший брат, словил всего четыре пули да один нож — и уже на ногах устоять не могу?! Неужели по сравнению с Дянь Вэем я настолько слабак?!»
Чувствуя, как тело стремительно летит вниз, Хуан Цзиншэн мысленно вздохнул: он понимал, что в нынешнем состоянии после такого удара о землю открыть глаза ему уже точно не светит.
Однако тело Хуан Цзиншэна так и не ударилось о твёрдую, нашпигованную бесчисленными осколками землю — вместо этого оно опустилось на чью-то широкую грудь: в последнее мгновение Лэй Чжэнь всё-таки успел добежать и подхватить его.
Хуан Цзиншэн выдавил из себя адресованную Лэй Чжэню улыбку, которая была горше плача, затем слабо указал пальцем сначала на пулевые раны в груди, а потом — на ножевую рану внизу живота.
Лэй Чжэнь энергично закивал. Только он, ставший Хуан Цзиншэну ближе родного брата, мог по этим двум простым жестам прочитать то, что хотел сказать умирающий: «Не считай меня глупцом: ещё до того, как в меня попали пули, того удара ножом уже с лихвой хватило бы, чтобы свести меня в могилу!»
Кинжал в руках того смертника имел на обухе острые зазубрины, и, вогнав клинок в живот Хуан Цзиншэна, японец ещё и резко вывернул запястье, провернув лезвие внутри раны на все триста шестьдесят градусов.
«Ты ведь говорил, что нет способа одновременно и спасти братьев из Сапёрного полка, и удержать позиции?»
Лёжа на руках у Лэй Чжэня, Хуан Цзиншэн обвёл взглядом поле боя. Видя, как под огневым прикрытием Взвода особого назначения, охранного взвода и других подразделений пленные сапёры, уже перерезавшие путы, сломя голову бегут к окопам Оквина и всё больше людей вырываются из лап смерти, Хуан Цзиншэн медленно озарился невероятно гордой и торжествующей улыбкой. Он сначала указал пальцем на себя, затем — на бегущих солдат Сапёрного полка, после чего крепко сжал кулак.
...
«Жизнь меня, Хуан Цзиншэна, — это одна жизнь, а жизни тех братьев — это сотни жизней!»
С торжеством, с гордостью, с радостью и лёгкой грустью прямо на руках у Лэй Чжэня Хуан Цзиншэн наконец медленно закрыл глаза. Судя по застывшей в уголках его губ лёгкой улыбке человека, ни о чём не жалеющего в этой жизни, такая смерть стала для него сладким сном, от которого уже никогда не нужно просыпаться.
Если человеческая жизнь в этом мире подобна гаснущей лампе, то со смертью всё кончается раз и навсегда; но если загробный мир и боги на девяти небесах действительно существуют, то, встретив такого героя, как Хуан Цзиншэн, отдавшего жизнь за правое дело, даже они наверняка почтительно склонят перед ним головы!
Крепко прижимая к себе тело старшего брата Хуан Цзиншэна, Лэй Чжэнь окинул быстрым взглядом поле боя. На открытой местности без укрытий и буферной зоны, да ещё и среди японских смертников, которые то тут, то там поджигали на себе взрывчатку и бросались на китайских солдат, всего за несколько минут ближнего боя выскочившие из окопов бойцы 598-го полка, включая Взвод особого назначения, заплатили страшную цену — свыше ста пятидесяти человек пали на месте. А те пленные из Сапёрного полка, что кинулись к позициям в Оквине, в панике лишь закрывали головы руками и бежали наугад, превращаясь в живые мишени для японских стрелков — живыми до китайских траншей добралась от силы треть!
По числу погибших потери уже приблизились к общему количеству пленных сапёров; а если судить по боевой ценности павших, то для 598-го полка этот размен и вовсе оказался катастрофическим: ценой гибели более ста своих лучших, отборных бойцов во главе с заместителем командира полка Хуан Цзиншэном они вызволили сотню с лишним пленных, которые при виде врага умели только поднимать руки вверх и покорно шли живым щитом, не зная, что лучше разбиться яшмой, чем уцелеть дешёвой черепицей. Именно по этой причине Лэй Чжэнь с самого начала и не рассматривал рукопашную вылазку ради спасения заложников как приемлемый вариант разрешения кризиса.
Но Хуан Цзиншэн собственной жизнью отстоял своё воинское кредо: «Я могу смириться с тем, что мои подчинённые и братья славно гибнут в бою, исполняя долг перед страной, но я действительно не могу принять то, чтобы мои собственные солдаты устроили бойню и перебили братьев, попавших в плен к врагу!»
Лэй Чжэнь и Хуан Цзиншэн — один расчётливый и беспощадный прагматик, другой воплощение благородного витязя в солдатской шинели. Два совершенно разных военных почерка, два разных жизненных принципа неизбежно должны были столкнуться и прийти к разногласиям на поле боя; а кто из них двоих в итоге поступил правильнее — пусть рассудят потомки!
Когда Лэй Чжэнь на руках принёс тело Хуан Цзиншэна обратно на позиции в Оквине и ещё даже не успел найти чистую влажную тряпицу, чтобы стереть с его лица кровь и грязь, со стороны японских позиций донёсся глухой гул залпового артиллерийского огня.
Первая партия из двадцати с лишним снарядов упала на линию обороны Оквина, однако вместо оглушительного грохота, тучи осколков и мощной взрывной волны раздались лишь глухие хлопки. И когда Лэй Чжэнь машинально прислушался, ему в нос вдруг ударил резкий, едкий запах тухлого чеснока.
Лицо Лэй Чжэня снова исказилось, и он во весь голос закричал:
— Берегись, враг бьёт химическими снарядами!
К счастью, стоял конец марта, и в Бирме уже начался сезон тропических муссонов: сильные порывы ветра быстро сносили и рассеивали ядовитое облако от разорвавшихся снарядов, так что газовая атака не принесла японцам особого успеха.
Едва Лэй Чжэнь облегчённо перевёл дух, как до него донёсся приглушённый возглас Ло Три Пушки:
— Да чтоб их сестру перекосило, эти япошки сегодня что, чудо-пилюль для бодрости обожрались?! Только что отстрелялись газом, а теперь ещё и бомбардировщики летят!
Глядя на воздушный строй из более чем двадцати истребителей и бомбардировщиков, которые подобно стае заметивших добычу стервятников стремительно пикировали на окопы 598-го полка, Лэй Чжэнь ясно понял: после того как Такэути Хироси, этот прославленный японским командованием мастер наступления по прозвищу «Демонический клинок Мурамаса», серией хитроумных уловок основательно подорвал обороноспособность и боевой дух 598-го полка, нынешний массированный удар артиллерии и авиации возвещал о начале лобового генерального штурма главных сил противника!
Хотел он того или нет, злился или испытывал невольное уважение к коварству врага, но бездыханное тело заместителя командира полка Хуан Цзиншэна, заваленные трупами окопы 598-го полка и тот факт, что за одну короткую вылазку во Взводе особого назначения погибли девять бойцов, а командир второго отделения и Кролик получили ранения, со всей безжалостной ясностью напоминали Лэй Чжэню об одном... 598-й полк сегодня ни за что не выдержит совместного натиска японских войск и примкнувшей к ним Армии независимости Бирмы Аун Сана!
А стоит 598-му полку отступить и оставить позиции в Оквине, то в совокупности с падением военного аэродрома Юнггон к северу от города это будет означать лишь одно: 200-я дивизия полностью утратила все внешние рубежи обороны Таунгу, и враг вот-вот встанет прямо у городских стен!
(От автора: Хе-хе, чтобы поздравить всех с Днём образования КНР, пахал всю ночь плюс ещё четыре часа сверху, в итоге глянул на счётчик знаков — ква-ква, ровно 10000! Давайте порадуемся и повеселимся вместе, хе-хе. И ещё: в этом месяце книга будет полностью завершена.)
Глава подготовлена специально для сайта Nove.
Комментарии к главе
Обсуждение главы на Nove.
Загрузка…